Брусникины рассказы

Время шло, Сашка с Иваном, как и мечтали, служили вместе в жарком Ташкенте. Попали они в танковые войска, потому как оба были механизаторы. Их даже распределили в один экипаж: Сашка стал наводчиком, а Ваня — механиком-водителем. Служба здесь была не сахар, но и не ад. Жара, конечно, давала о себе знать, особенно когда приходилось проводить часы в раскаленной кабине танка, но для парней, привыкших к полевым работам под солнцем, это было скорее привычным испытанием, чем невыносимой пыткой. Они быстро освоились в новой для себя среде...

Вера издали наблюдала, как Сашка и Иван вышли из дома, как Дора и Пётр с девчонками пошли провожать их к сельскому совету, где уже толпился народ, пришедший проводить новобранцев. Вместе с ними из села уходили служить ещё несколько человек. Гладков сказал напутственную речь. Подошла машина, вместе с призывниками в кузов запрыгнули парни и девчата, чтобы проводить их из военкомата. Раздались весёлые переборы гармошки, кто-то из девчат затянул частушку: Мне на проводах, сегодня, Веселее танцевать, Постараюсь для солдата, Чтоб ему не унывать! И грузовик тронулся...

Село, где я родилась и росла, затерялось на огромных просторах нашей родины. Сейчас там жилых, около двух десятков домов на нескольких улицах. А раньше жизнь била ключом. Улица, на которой стоял дом моей бабушки, называлась Заречная. Она тянулась вдоль извилистой речки, что петляла по широкому лугу, словно серебряная нить на зеленом полотне. В те времена Заречная была сердцем села. Дом бабушки Ефросинии, скромный, но уютный, с резными наличниками на окнах, стоял на самом краю улицы, ближе к воде...

— Ну и жену ты моему Генке выбрал, — вычитывала Полина Гладкову когда свадьба разошлась, и молодые ушли спать в летнюю кухню. — Девку деревенскую, без образования, без положения. — Что? — Захар Петрович гневно посмотрел на сестру. — Говори спасибо, что женил, а не в тюрьму отправил. — Как в тюрьму? За что? — Полина с недоумением уставилась на брата. — А вот так: сыночек твой обесчестил девку. Сватья Мария грозилась в милицию идти. Хорошо, что согласились на то, что они поженятся, раз так вышло....

Мария вернулась домой довольная, сияя, как начищенный самовар. — Верка, — окликнула она дочь, — подготовиться надо, сваты вечером придут. У той от слов матери сердце ушло в пятки. — Мам, а может, не надо? — робко спросила она. — Не надо этого сватовства? Давай я уеду из Иловки. Мария уставилась на дочь. — Опять двадцать пять! Совсем сдурела, что ли? Куда тебя понесёт, куда собралась? Всё, договорилась я уже, назад, моя милая, дороги нет. Или опозорить перед Гладковым и всей деревней хочешь? Я ведь ему всё рассказала, всё без утайки...

— Каких сватов, не пойду я за него! — вскинулась Вера. — Я те дам «не пойду», — Мария погрозила кулаком, — пойдёшь как миленькая. Или думаешь, Ваньке своему порченая нужна будешь? Да он, как узнает, что не девка уже, на другой день после свадьбы со двора проводит, не поглядит, что один двух сестёр растит. В дом пошли, нечего тут у ворот горлопанить, чтобы вся улица слышала. Вера, словно пьяная, шатаясь, вошла в дом. Комната поплыла перед глазами, и она опустилась на табурет возле стола. В избе Мария принялась распекать дочь, перемежая брань с увещеваниями...

Я тебя до сих пор не забыла, И всё также, как прежде, люблю. Просто раньше, от боли я выла, А теперь эту боль терплю.

Мне наши встречи — острый нож. По рукоять — в живую душу. Ты говоришь, а в теле дрожь. Я твой покой опять нарушу. Мы строим хрупкие, мечты, Над пропастью немой разлуки. И каждый взгляд предельно прост, И холодны до боли руки...

Какая ночь! Красивая и нежная! В ресницах звёзд — хрустальная слеза. Прохладой льётся, свежесть безмятежная, И смотрят в душу лунные глаза. В ней каждый звук и каждое мгновение — Поэзия, что льётся с высоты...

Долго ещё шумел народ в Иловке, обсуждая случившееся. У колодца, у плетня за околицей, в поле во время обеденного перерыва разговор был один: как они жили рядом с Зориным столько лет и не смогли разглядеть, что за человек он был на самом деле. — Так ему и надо, душегубцу, — говорила у колодца Зинаида Анисимова своей соседке, Татьяне Волокушиной, — скольких людей погубил, и Евграфа убил, зверюга. А мы его ещё жалели, как же, без руки с войны вернулся, инвалид. Знала бы, какой он инвалид, ещё тогда собственными руками задушила...

Антип сидел и думал: «С чего это вдруг Демьян стал расспрашивать, где ему воевать довелось? Неспроста всё это, ох, неспроста. Осторожным надо быть с этим передовиком». Он прищурил свои маленькие, глубоко посаженные глаза. В памяти всплывали лица, лица людей, которых он водил к немцам на допрос, искажённые ненавистью и презрением к нему. Он видел их глаза, полные боли и отчаяния, но ещё больше – в них горел огонь ненависти к таким немецким холуям как он. Помнил, как они смотрели на него, как на палача,...

Всё тот же снег, всё те же холода, И мысли, словно льдинки, набегают. Душа моя, томится, ждёт тепла, А вьюги стон, печаль лишь умножает. Застывший мир, где лучиком, рассвет, Сквозь мрак ночной над миром засияет, Моей надежда, хрупкая звезда, В безмолвном небе робко догорает...