Брусникины рассказы

В январский день, святой Татьяны, Когда мороз рисует на окне, Я вижу в блеске льда твои глаза, И сердце замирает вновь во мне. Пусть стужа за окном, пусть ветер злой, Мы вместе, и нам большего не надо...

— Мироныч, ты дома? — услышал Евграф во дворе женский голос и высунулся из сараюшки. — Дома, а где же мне ещё быть, — во дворе стояла молоденькая доярка, Таиска Лучникова. — Ты чего такая запыханная, случилось чего? — Да меня Валентина прислала, — махнула рукой Таиска, — на ферму тебе надо. — Зачем? — Фроська девку свою прислала, сказала, что спину у неё прихватило, на дежурство не выйдет. Так что придётся тебе сегодня сторожить, Мироныч. — Вот незадача, — расстроился Евграф, — вечно у этой Фроськи если не понос, то золотуха...

Мужчина был одет просто, но добротно. Серый пиджак, брюки, заправленные в сапоги, картуз, надвинутый на самые глаза. Из-под козырька видневшееся лицо, изборождённое глубокими морщинами, казалось угрюмым и недружелюбным. — Родственник ко мне из города приезжал, — процедил Антип сквозь зубы, явно избегая прямого взгляда Евграфа. — А мне какое дело до этого, — усмехнулся Мироныч, чувствуя легкое раздражение. — Что ты передо мной отчитываешься? Отойдя на несколько шагов, Евграф услышал за спиной тихий,...

Январь готов уже проститься, Свой снежный плащ он сбросит скоро. И в лунном свете растворится, Его холодная основа. Пока-пока, морозный дядя, Ты был суров, но честен, в общем. И вот уходишь, ты не глядя, Оставив нам свой снежный росчерк...

Не ничего зимы прекрасней, Когда метель поёт в трубе, И холод проникает властно, Напоминая о себе. Мороз-художник, царь-волшебник, Рисует чудо на стекле. И каждый дом – как будто терем, Сияет в призрачной заре. Сугробы выросли, как горы, И зайцы в шубках белых спят...

В начале апреля от Нюры из города пришло письмо. Она сообщала, что у сестры больные ноги, и ходить она почти не может, больше лежит или сидит. «Врач, что приходит к нам раз в две недели, — писала она, — говорит, что сердце у Нади крепкое, поэтому прожить сможет долго. Так что в Ольговку я вряд ли теперь вернусь. Ты, Евграф, подыщи покупателя на мой домишко, а то без хозяина он долго не простоит, развалится. Тоскливо мне тут, в городе. Сердце рвётся домой, да только ничего не поделаешь, надо за сестрой приглядывать...

В марте, когда солнце уже пригревало соломенные крыши Иловки и ближайшие пригорки, к Евграфу неожиданно пришла из Ольговки Нюра. — А ты чего это пешком надумала? — удивился Мироныч, увидев свояченицу. — Страшновато, небось, по полю и мимо леса идти было? — Да ничего, дошла, — отвечала Нюра, расстёгивая пуговицы плюшки* и разматывая пуховую шаль. — Белый день кругом, пугаться особо некого. — Видать, нужда заставила, — Евграф пристально посмотрел на неё. — Раз пришла. — Правда твоя, Евграф, нужда меня к вам привела...

Как лёг снег в ноябре, так и остался, не растаял, только ещё больше намело. Погожие дни сменялись затяжными метелями, и мир вокруг Иловки преобразился, укутавшись в белоснежное одеяло. Теперь первой заботой, едва рассвет забрезжит над заснеженными крышами, стало запрячь Каурку – старую, но надёжную лошадку, и отвезти девок да Ивана с соседским Сашкой в школу. Но деревенская жизнь не замерла с приходом зимы, а лишь перестроилась на новый лад, обретя свой особый, неторопливый ритм. Дни стали короче, вечера длиннее, и это время мужики использовали с толком...

В воскресенье, прихватив с собой двойняшек, Евграф отправился в Ольговку. Дорога была ухабистой, телега подпрыгивала на каждой кочке, но девочки не жаловались. Они с любопытством разглядывали окрестности, уже чуть тронутые осенней позолотой. Наряжены они были в лучшие свои, хоть и порядком выцветшие платьица. Когда дорога пошла мимо леса, Натаха вдруг спросила: — Деда, а это тут ты волков повстречал? — Тут, Натаха, тут, — подтвердил Евграф, глядя на густые деревья, на которых играли тени от солнечных лучей...

Весь мир готов Крещение принять, Обиды смыть, печали и сомненья, Чтоб с чистым сердцем новый день встречать, В божественном, святом благословенье. Пусть льется свет, как с неба благодать, Смывая грех, даруя очищенье. И в душах вновь зажжёт, огонь святой, В любви и мире, в вечном единенье. *********************************** Господь послал благословенье, С крещенской праздничной водой. В ней тайна бытия, прозренье, И связь с небесной чистотой...

На следующий день Пётр зашёл к Миронычу, и они отправились в правление, по дороге обсуждая последние деревенские новости. В кабинете у Гладкова было, как всегда, шумно и накурено. Рассказав зачем пришли, Евграф с Петром стали ждать, что же решит Захар Петрович. Гладков молчал, что-то обдумывая, а потом ответил: — Да, волки — это напасть, конечно. Только где мы в деревне столько мужиков с ружьями найдём? Охотников заядлых раз два и обчёлся. Может, лесников к этому делу подключить попробовать? — Ты голова, ты и думай, — ответил Евграф, — только как ни крути, а решать придётся...