Каналья

Письмо 1 Здравствуйте, Марьяна Петровна! Сразу скажу, что я - честнейший молодой человек. Я никогда не вру. Ложь мне противна с малолетства. Когда другие врали - я говорил чистую правду. Спросит бабушка: “Как вам пирог?”. И вся родня давай врать, что вкусно, что пальцы оближешь. А я прямо заявлял - суховат и опять вы, баба, поскупились на начинку. Первой девушке, в которую я был когда-то вюблен, честно признался, что она поправилась. И босоножки ее не подходят к цвету платья. Мы расстались, я страдал...

У Оли муж на два года ее младше. Люди взрослые - и разница эта потому смехотворная. Но как-то повелось у Барсуковых, что муж про эту разницу шутить обожал. И шутит так малоприятно - только ему одному и смешно. Услышит, к примеру, слово “антиквариат” - сразу на жену глаза скосит и хихикнет. А если “ретро”, “песок” или “вечер жизни” при нем произнесут - так и вовсе покатывается. Началось все при знакомстве Оли с родней Игоря. Он тогда был счастливым женихом. - Оля, - родня спросила, - а вас не смущает, что Игорь наш молоденький? Он такой еще дитя...

У Сидоровых сыну годик на днях исполняется. И обычно радостное это событие для родителей. Но у Сидоровых так обстоятельства складываются, что день рождения младенца чуть семью на грань распада не ставит...

- Смотри, смотри! Это же он! Он! Ой, Люся, я сейчас же умру! Такой он красивый - упасть и не встать. У него такой мужественный профиль! Вася Жукоедов обернулся. За спиной - у беседки, вечно заплеванной семечками, - застыли подружки: Танечка и Люська. Танечка. В груди у Жукоедова застучало. Танечка - тонкая, звонкая, длинноногая, старше Васи на целых три года. - Это он! Ой, мамочки! Он такой крутой, он такой… Он лучше всех! Я его как увижу - так сразу же умираю! Может, написать записку? - Что ты! - жарко зашептала Люська...

- Зарплатенки у нас небольшие, - вкрадчиво напомнил Несыткин, - но стабильные. Вы как, Иван Сидорович, готовые к обязанностям приступать? Контора у нас солидная, коллектив спаянный. Многие к нам просятся...

Письмо 1 Здравствуй, любезный друг Петруша! Посылаю тебе поклон до самой земли, а при нем - письмецо, кое пишу я при неверном свете свечного огарка (ибо керосин нынче опять возмутительно вздорожал). Одолела меня, братец, тоска лютая...

- А мы непременно придем! - радостно отозвалась Вера. Голос у нее такой был, что в трубке задребезжало даже. - Любимой подруженьке сорок пять исполняется! Как там, Манечка, про таких виновниц торжеств говорят? Баба ягодка опять? Ха-ха! - Мне, - поправила Маня, - тридцать девять. Я - полуягодка. - Да ну? - Вера хмыкнула. - А с виду и не скажешь. То есть скажешь, конечно! Скажешь, Мань! Мы с тобой еще ого-го! Мы еще прекрасно сохранились. Видала вот недавно Кошкину - вот уж страх где. Сморщилась, как курага...

Письмо 1 Здравствуйте, Марьяна Петровна! Пишем вам в состоянии глубоких переживаний. Все дело в том, что отец поставил всю нашу семью в смешное и нелепое положение. Ему, простите, почти семьдесят. Он вдовец уж десять лет. Все время тщательно чтил память своей супруги и нашей же матери. Но по весне сбрендил! Завел себе отраду. И нет, это не милое пенсионерское увлечение, которому можно только порадоваться. Пусть, мол, дедушка себя занимает чем-нибудь: в домино играет или стругает поделки. Нет, тут все серьезнее...

Домой Олег вернулся с ощущением все того же тихого счастья. В подъезде снова не горела лампочка. Он поднимался в полной темноте, на ощупь, привычно пересчитывая ступени. В квартире было холодно - уходя он оставил открытым окно. Кудаблин, сгорбившись, сидел в ванной - грелся у батареи. Нахмуренный и будто больной. Он посмотрел на Олега и отвернулся. Обиделся за голод и холод. Поедов достал из холодильника макароны с тушенкой. Подгорел на плите. Щедро выдал коту и поменьше - себе. “Иди, - пригласил он Кудаблина, - и не дуйся"...

Чаще всего хлюздила Лиля Мосина. Чуть не каждый день. Только выйдут на улицу подружки, только играть начнут. Так Лиля сразу хлюздить начинает. То в “выжигало” ее несправедливо мячом стукнули, то в “резиночку” она не проигрывала...

Ближе к дате апрельского субботника мэр Грибов всерьез озаботился внешним видом вверенного ему города. Побродил он по улицам Утятинска с бревном на плече. Хмуро бродил. Часто останавливался и глядел в небо тоскливо. И бормотал, бормотал. Кто подслушать умудрялся бормотание, тот лишь руками недоуменно разводил. Что-то про “бытие” и “сознание” мэр под нос себе бубнил. И бревно у него упаднически с плеча свисало - будто и не весна на дворе бушевала. Набродившись, к народонаселению обратился мэр посредством прессы...

Пожелала к Оле подруга приехать. Давно они не виделись - со времен средней общеобразовательной школы. Но общение худо-бедно поддерживали - с именинами друг дружку поздравляли, хоть и невпопад порой: то число перепутают, а то и месяц. - Приеду к тебе, Оленька, - Галя радостно по телефону сообщила, - с дочуркой Файкой. Очень Файка мечтает поглядеть на дворцы и фонтаны. И на тебя, конечно. Я ей, дочке, все уши прожужжала - какими мы подружками закадычными были, сидючи за одной партой. На две недели прямо приедем...