Professore

Румата открыл глаза и первое, что почувствовал - запах. Запах чего-то среднего, переходного, больного. Запах не был похож на Арканар. И это не был запах Земли. Запах выхлопных газов, дешёвого кофе и отчаяния...

Тронный зал сиял. Факелы бросали пляшущие тени на позолоту гербов, на драпировки из плотного, траурного бархата. Столы ломились от дичи, фруктов, темного, как кровь, вина. Музыканты выводили торжественную, медленную мелодию...

Запись в личном дневнике Короля, которую он, разумеется, никогда никому не покажет: «О, какая восхитительная мизансцена разыгралась! Эти нищие учителишки и их бледное, вечно ноющее потомство наконец-то получили по заслугам. Они думали, что их жалкие победы на олимпиадах и амбиции что-то значат? Они полагали, что могут диктовать условия мне, Королю? Вот он, мой шедевр. Весь город говорит лишь об одном: как Управление образования Нижнеурюпинска обманывает. И я, бедный, несчастный страдалец, вынужден с этим бороться...

Король стал невыносим. Его упрямство, его старомодное самодурство, его глупая, трогательная вера в то, что мир все еще вращается вокруг его ветхого трона, а не вокруг алгоритмов и нейросетей — все это вызывало у Старшей приступы холодной, кипящей ярости. Он не просто надоел. Он стал помехой. Живым анахронизмом, который осмеливался сомневаться. Сомневаться в ее словах, в ее видении. Его нужно было наказать. Унизить. И выставить дураком настолько эффектно, чтобы тень от его позора легла на все, что он еще пытался контролировать...

Представьте комнату. Два стола, с компьютерами завалены бумагами. В углу на табуретке стоит чайник рядом с ободранным диваном. Не просто комнату, а замкнутый мирок, вселенную, ограниченную обоями, плинтусами и решетками на окнах. В этой вселенной обитают два верховных божества — два маленьких, вздорных божества в образе собачек. Их мир лишен больших событий, больших запахов и больших угроз. От этого малейшая соринка, упавшая за диван, приобретает масштаб астероида, а скрип половицы — звук апокалипсиса...

В замке-школе не искали спасения. Его выкрадывали по крупицам. Обещания "особого отношения" давно обернулись капканом, а "любовь к детям" источала запах тлена и страха, смешанный с дешевым ладаном на публичных исповедях. Но даже здесь, под сводами, пропитанными ложью и властью Короля, теплилась жизнь. Жизнь вопреки. Их было семеро. Семеро, нашедших друг друга в лабиринте страха. Лина, "звездочка" по математике, чьи глаза давно потеряли блеск от бессмысленных побед. Марк, "вечный вольник", чьи родители уже продали фамильное серебро в "фонд школы"...

Ворота замка-школы, некогда распахнутые для любого искреннего стремления к знанию, теперь были похожи на вход в крепость. Не неприступную, но изощренную. Лозунги «Знание – Меч Прогресса!» и «Во Славу Короля и Империи!» сияли позолотой над аркой, обещая рай для ума и души ребенка. Родители, ослепленные блеском Имперских перспектив и речами о «семейной атмосфере», «индивидуальном подходе» и «раскрытии уникального потенциала каждого», вели своих чад к этим вратам с надеждой, граничащей с истерией. Они...

Однажды, давным-давно, в соседнем королевстве, где горы были ниже, а леса гуще, правил не король, а Совет Мудрейших. Они возвели не замок, а Цитадель Разума – огромную библиотеку-крепость, хранилище знаний и центр наук. Царили там порядок, логика и холодная, безличная справедливость. Всё подчинялось строгим Уложениям, написанным чернилами из сока железного дерева. Законы были суровы к тем, кто нарушал покой Цитадели: воровство знаний каралось вечной работой переписчиком в подземных скрипториях, насилие – изгнанием в Дикие Леса, что шептали за стенами королевства...

Ветер тихо шелестел листьями в саду скромного поместья на окраине королевства. Здесь, в лаборатории, пахнущей реактивами, старой бумагой и пылью веков, трудился человек, известный соседним государствам как Черный Советник. Прозвище это родилось не от злых намерений, а от привычки: он носил исключительно черное – от нарядов до плаща, – и лицо его, вне стен лаборатории, чаще всего было омрачено глубокой, неподдельной скорбью, печатью видевшего слишком много несправедливости мира. Лишь в редкие моменты погружения в науку или… в общении с детьми – эта туча рассеивалась...

Я бегу. Не знаю, от чего. Скрип. Вечный скрип старых половиц преследует меня по этим бесконечным коридорам.Запах. Не книг. Не старинной кожи. Запах тлена. Гнилые плоды в забытой вазе. Мясо, оставленное в темном углу. Этот запах въелся в стены, в мою кожу, в легкие. Я задыхаюсь, но бегу. Тени. Они не просто пляшут от моего факела (почему я несу факел? В моем же замке?). Они – живые. Длинные, липкие, тянутсяза мной из каждой ниши, каждой двери, что я проношусь мимо. Они шепчут. Не слова. Имена? Нет...

Первые месяцы Старшей в замке-школе были временем пристального изучения. Она скользила по коридорам не как тень, а как хищный зверь, вынюхивающий слабые места в стаде. Ее взгляд, холодный и оценивающий, скользил по лицам учителей, выискивая тех, кто мог стать либо инструментом, либо угрозой. И тогда она увидела Лану. Лана преподавала естествознание. Это был живой мир. На столах цвели подопечные ростки в глиняных горшках, по стенам висели тщательно составленные гербарии, а в стеклянных сосудах копошились странные существа, привезенные из дальних экспедиций...

В те дни, когда горный ветер еще не выл похоронную песню у бойниц замка, а король был могуч и полон огня, родилась Идея. Школа при дворце. Не для принцев и герцогов – для всех. Дети землепашцев и ремесленников, мелких дворян и горожан – все, в ком горела искра способностей, могли войти под высокие своды некогда военной академии, перестроенной в храм Знания. Король видел себя просветителем, творцом новой элиты, выкованной не кровью, а умом и талантом. И школа засияла. Она стала легендой. Учителя – не сухие наставники, а увлеченные мудрецы, вышедшие из самых глубин королевства, несли свет...