«Последний экземпляр искренности»

Они собрались в квартире Светы, как в последней крепости. Шторы были задёрнуты, компьютеры отключены от сети. В центре комнаты лежали все физические носители с их изображениями: фотографии, жёсткие диски, флешки. — Она питается цифрой, — заключила Лена, изучая динамику. — Аналоговые снимки на плёнке стираются медленнее, но процесс идёт. Сущность манипулирует данными. Она… редактирует реальность, начиная с её цифровых следов. — А Иван? — спросил Гном. Новенький сидел в углу, уставившись в стену...

Тёмная комната Светы пахла уксусной кислотой и тайной. В красном свете фонаря она с трепетом наблюдала, как на белой бумаге в проявителе начинают проступать силуэты. Коридоры «Зонда», аппараты… Всё чётко, детально. Никаких аномалий. Последним в ванночку лёг групповой кадр. Света затаила дыхание. Из молочной мути проступили их лица. Марк, Лена, Гном… Она сама… Иван… Фон. Лаборатория. Стул. И… пустота. Та же самая, что и на цифровике. Идеально очерченная зона чистой, непроявленной фотобумаги...

Скрип ржавых петель эхом разнёсся по коридору, словно будя что-то древнее. Сергей, он же Гном, последним переступил порог бункера «Зонд», притворив за собой бронированную дверь. Внутри пахло пылью, затхлостью и старым железом. — Воздух тяжёлый, но дышимый, — доложил в рацию Марк, лидер группы, светя фонарём по стенам, испещрённым странными, потускневшими диаграммами. — Идём по плану: верхний уровень, лабораторный сектор. Их было пятеро: Марк, бывший военный, суровый и прагматичный; Лена, технарь...

В самом сердце Хрустального королевства, где реки пели переливающимися мелодиями, а деревья росли из самоцветной пыли, жила принцесса Аглая. Но не жемчужная белизна её кожи или волосы цвета воронова крыла делали её особенной. На её щеке ,от скулы до виска, жил самый настоящий Витражик. Не родимое пятно, а волшебный, сияющий изнутри узор, будто собранный из тысяч крошечных стёклышек — алых, сапфировых, изумрудных и золотых. Когда Аглая улыбалась, Витражик играл на солнце, отбрасывая на стены весёлые разноцветные зайчики...

Их «кодовые слова» сработали. Жизнь по протоколу стала предсказуемой, почти безопасной. «Погода ясная» означало мирный вечер у телевизора. «Ветер переменный» — намёк на необходимость осторожного разговора, который они вели, глядя не друг на друга, а в окно, как в перископ. Но за этой безопасностью пряталась новая, тихая тоска. Они создали не жизнь, а идеально оборудованную снайперскую позицию в самом сердце своей квартиры. И замерли в ожидании. Прорыв случился там, где его не ждали. Не на кухне и не в спальне...

Кризис наступил в супермаркете. У полки с крупами Лера замерла, выбирая между гречкой и рисом. Марк стоял в двух шагах, наблюдая за периметром — кассами, входами, людьми. Его взгляд, привыкший выделять угрозы, сканировал бездумно, на автомате. — Выбери что-нибудь, — тихо сказал он, не глядя на неё. — Я не могу рассчитать, — так же тихо ответила она, глядя на упаковки. — Рассчитать что? Калории? Стоимость? — Последствия, — прошептала она. — Последствия неправильного выбора. Этот абсурдный диалог стал для них щелчком...

Гражданка обрушилась на них не свободой, а какофонией. Гул машин, навязчивая музыка из кафе, бессмысленный трепет телевизора. Но самое страшное была необходимость говорить. Не «ветер три метра», а «что приготовить на ужин». Не «цель движется», а «как прошел твой день». Их первое утро в совместной квартире было похоже на операцию по разминированию. Марк молча варил кофе, следя за кипением воды, как за целью в crosshairs. Лера, стоя у окна, автоматически оценивала ветер по качающимся веткам деревьев, расстояние до противоположного дома...

На задании они были одним организмом. Марк, снайпер, — глазом и пальцем. Лера, наводчик, — мозгом и сердцем. В стальном коконе снайперского гнезда царил свой микроклимат, где слова были роскошью и риском. — «Ветер: два метра в секунду, слева. Поправка: три клика», — голос Леры в наушниках был ровным, как биение её собственного пульса, который она контролировала дыханием. Марк лишь слегка поворачивал барабанчик прицела. Щелчок. Щелчок. Щелчок. Идеально. — «Дистанция: восемьсот двадцать. Цель статична»...

Финальной точкой, к которой сходились все линии на карте, была точка в открытом океане, обозначенная просто: «Встреча». Они пришли туда в полнолуние. Океан был спокоен. Туман стлался по воде, фосфоресцируя лунным светом. И из этого тумана он вышел. Корабль-призрак. Это была «Неукротимая», фрегат, которым командовал Жюльен де Кердек десять лет назад и который, как он думал, затонул со всем экипажем по его вине — из-за его роковой ошибки в расчётах. Корабль был цел. Его паруса, белые как саван, были наполнены невидимым ветром...

«Место тихой печали» оказалось неестественно спокойным участком в вечно бурлящем Саргассовом море. Вода была гладкой, как зеркало, густо-синей и тяжёлой. Воздух стоял неподвижный, безмолвный. Не было ни крика чаек, ни плеска волн. Тишина была настолько гнетущей, что матросам казалось, будто они оглохли. И тогда Жюльен начал слышать. Сначала это был шепот в собственной голове. Потом — голоса. Тихие, печальные. Они доносились из глубины. Он услышал молитвы утопающих, последние слова любви, шёпот имён, которые больше никто не произнесёт...

Капитан Жюльен де Кердек не искал приключений. Он искал пути. Его шхуна «Морская ласточка» была невелика, но проворна, и он знал Атлантику как свои пять пальцев. Пока не зашёл в этот проклятый порт на Азорских островах. Лавка старьёвщика тонула в полумраке и пахла солью, гнилым деревом и чем-то ещё — то ли миррой, то ли забвением. Старик с глазами, будто выцвевшими от долгого взгляда в горизонт, без слов протянул ему свёрток. — Тебе. И только тебе, — проскрипел он. — Ищешь не земли, а тишины...

В ту самую ночь, когда часы готовы отбить двенадцать ударов, а звёзды на небе замирают в ожидании, произошло Чудо. Не то, чтобы большое и громкое. Маленькое. В самом центре ледяного леса, где даже ветер боится нарушить тишину, на пушистой ветви старой-престарой ели, покрытой инеем, дрогнула и упала серебряная сосулька. Она не разбилась. Она растаяла у земли в маленькое сияющее облачко. И из этого облачка, тихо, на цыпочках, вышел Юнец. Он был похож на первый лучик январского солнца – светлый, робкий и совершенно растерянный...