Портрет на втором этаже

После той ночи дом изменился. Тяжёлая, гнетущая атмосфера ушла. Скрипы стали просто скрипами старого дерева, а тени — просто тенями. Матвей поднялся в галерею на рассвете. Портрет Елизаветы висел на своём месте. Но что-то было не так. Краски, всегда казавшиеся тусклыми, теперь светились изнутри мягким перламутровым светом. А самое главное — портрет был закончен. Те самые недописанные пальцы на её руках теперь были выписаны тщательно и нежно. Она держала в них ту самую тёмную розу, которую Матвей находил на полу...

Теперь Матвей понимал правила игры. Его противник — не плоть и кровь, а тень чужой жестокости, вплавленная в самые камни дома. Перстень. Он должен был его найти. Но как найти вещь, принадлежащую призраку? Он начал с того, что изучил всё, что мог, о князе Григории Волконском (именно такую фамилию удалось найти в старых судебных архивах). Человек крутого нрава, участник войны 1812 года, известный коллекционер. Его фамильным знаком был серебряный волк с рубиновыми глазами. Ночью Матвей снова спустился в тайную комнату...

«Тот, кто хранит окончания… Кто живёт в тенях…» Матвей неделями ломал голову над этой загадкой. Он перерыл весь дом, но второй половины дневника не было. Елизавета появлялась реже, и каждый раз выглядела более усталой, почти прозрачной. Связь между мирами, казалось, истощалась. Прорыв случился неожиданно. Матвей нанял реставратора, чтобы оценить портрет. Пожилой мастер, осмотрев холст, покачал головой: — Работа талантливая, но трагическая. Видите эти мазки в тенях фона? Это не просто фон. Здесь, в этой тёмной части, художник написал другую фигуру...

Лестница привела в небольшую комнату — не склеп и не кладовую, а чей-то личный, тщательно оберегаемый уголок. Это была девичья комната начала XIX века. Здесь стоял мольберт с незаконченной копией того самого портрета, туалетный столик с потускневшим зеркалом, узкая кровать. Всё было покрыто толстым слоем пыли, но не тронуто временем — будто хозяйка вышла на минутку. Сердце Матвея сжалось. Здесь она жила. Здесь, возможно, томилась. На столе у окна лежала потрёпанная книга в кожаном переплёте без надписи...

На следующее утро Матвей проснулся с чёткой целью. «Помоги» — это не просто просьба, это договор. Он начал с осмотра дома, не как владелец, а как археолог. Особняк хранил память в каждом уголке: закладки в старых книгах, сколы на паркете от мебели, давно исчезнувшей, выцветшие обои с призрачным узором. В библиотеке, кроме потрёпанных томов французских романов, он нашёл учётную книгу. Сухое перечисление: «Поставлена провизия… выплачено жалование дворне… приобретён холст для портрета Елизаветы Андреевны…» Последняя запись датирована ноябрём 1823 года...

Разум Матвея отчаянно искал логику: сквозняк, забытый цветок, игра воображения. Но он уже был пойман. Он ловил себя на том, что ищет встречи с портретом, подолгу стоит перед ним, пытаясь разгадать секрет в её глазах. На третью ночь он не спал. Сидел в кресле у камина в библиотеке, но всё внимание было обращено к потолку, за которым находилась галерея. Ровно в полночь часы в зале пробили, и снова послышались шаги. Твёрдые, решительные, но лёгкие. Матвей, сердце которого колотилось где-то в горле, поднялся по лестнице...