Остросюжет

I. Послание Матвей Костров никогда не держал в руках старинных писем. Его мир состоял из синтетики: клавиатуры, ноутбука, пучков наушников, и тишины между двумя аудиофайлами. Он был лингвистом, расшифровщиком языков, которые не существуют. Работал в лаборатории акустической археологии — цифровал и восстанавливал утерянные звучания древних фонем, пытался реконструировать, как могла звучать речь тех, кто жил до письменности. Однажды утром в почтовом ящике он нашёл реальное письмо. Плотный серый конверт без марки, с только одной надписью: “Слушай не глазами...

Когда Виктория Дроздова ехала по заснеженной просёлочной дороге под Каширой, серое небо нависало над лесом, будто закрывало над миром крышку гроба. Она ехала по заданию Министерства культуры — восстанавливать цикл монастырских икон XVI века, недавно найденный в подвале полуразрушенного храма. Храм принадлежал женскому монастырю, который, по странному совпадению, избежал советского разрушения. Его сестры слыли замкнутыми и странными: некоторые клялись, что по ночам из-под звонницы слышен нечеловеческий шёпот...

Часть первая. Находка в архиве Морозный декабрь в Москве редко дарует удачу случайным людям, но Артём Сильвин никогда не считал себя случайным. Тридцать два года, кандидат наук в области теории алгоритмов, работник одной из крупнейших IT-компаний столицы — человек, привыкший к тому, что реальность подчиняется логике. И всё же именно в этот промозглый вечер, когда он спускался в подвальное хранилище библиотеки МГУ в поиске совсем иного документа, судьба преподнесла ему загадку, которая навсегда изменила его жизнь...

В посёлке не называли детей по имени. Это не было запретом, не было законом, не висело на доске объявлений. Просто так было принято. Как не свистеть в доме или не смотреть в окна ночью. Привычка, ставшая безопасностью. Детей звали «эй», «ты», «он», «она». В школе — по фамилии. Дома — «сын», «дочь». Иногда — уменьшительными прозвищами, которые ничего не значили и легко забывались. Имена появлялись в восемнадцать. До этого возраста они хранились — у родителей, в документах, в запертых местах. Как острые предметы...

Про Белые комнаты обычно рассказывают буднично. Так рассказывают про плохую погоду или про старые травмы — без надрыва, будто это давно часть быта. — У меня двоюродный там был. — И что? — Да ничего. Вернулся. Стал спокойнее. Слово «вернулся» здесь не совсем точное. Его используют по привычке. Я попал в Белую комнату во вторник. Это важно: если бы это было ночью или в выходной, история выглядела бы иначе. Но был обычный вторник, я опаздывал на работу, пил слишком горячий кофе и думал о какой-то ерунде — кажется, о том, что давно не звонил отцу...

В городе было принято не смотреть на часы после трёх ночи. Это не было правилом, скорее — инстинктом. Как не смотреть в тёмное окно, если чувствуешь, что с той стороны тоже смотрят. Люди знали: с 03:00 до 03:01 город выбирает. Ровно один человек исчезал каждую ночь. Не умирал. Не пропадал. Исчезал — будто его никогда не существовало в этом промежутке времени. Камеры наблюдения в эту минуту показывали пустые кадры. Телефоны фиксировали скачок времени. Сердечные мониторы — ровную линию, но без сигнала смерти...

Первое, что замечают в Тихом месте, — это не тишина. Первое — отсутствие ожидания звука. Лес не молчит. Он не предполагает, что что-то должно прозвучать. Ни хруста веток под ногами, ни гула в ушах, ни собственного дыхания. Даже сердце бьётся как будто в другой комнате. Люди говорят, что это похоже на вакуум, но вакуум давит. А здесь — просто пусто. Как если бы мир на секунду отвернулся. Я узнал об этом месте от женщины, которая нашла своего мужа живым через две недели после пропажи. Он вышел из леса босиком, с чистыми ногами, без царапин, без грязи...

В подвалах заброшенной бойни на окраине Чикаго, где эхо от крюков на потолке звучит как приговор, доктор Исаак Фелл скальпелем вырезал грехи из чужих тел. Не пули или шрамы — нет, он копался глубже, в артериях мафиози, в почках сутенёров, в сердцах тех, кто платил золотом за то, чтобы жить дальше, чем заслуживали. "Я — мясник с дипломом", — усмехался он иногда в зеркало, где отражение показывало лицо, изборождённое нитями от бессонных ночей и швов от собственной молодости, когда он резал вьетнамские мины вместо пациентов...

Капитан Маркус "Марк" Хейз всегда думал, что небо — это свобода. Двадцать лет за штурвалом грузовых "Боингов", от Афганистана до Антарктиды, и ни разу не дрогнула рука на рычагах. В свои сорок восемь он был ветераном: шрамы от обгорелого фюзеляжа на Ираке, татуировка "Небо или Ад" на бицепсе, и бутылка виски в кабине, чтобы заглушить гул турбин. Но тот заказ пришел как удар под дых — по защищенному каналу, без имени отправителя, только код: "Срочный. Конфиденциальный. Оплата — вдвое от твоей пенсии"...

Доктор Эмма Ривера всегда верила, что джунгли — это не враг, а любовница: ревнивая, страстная, готовая укусить за малейшую оплошность. В свои тридцать семь она была одной из лучших в области энтомологии, с докторской по муравьиным колониям и парой статей в "Nature", где расписывала, как социальные насекомые — зеркало человеческого общества. "Мы — рой, — любила повторять она студентам, — только притворяемся волками". Но в бассейне Амазонки, под короной лиан и вечным дождем, ее теории начали трещать по швам...

В подвалах старого мясного цеха на окраине Детройта, где воздух пропитан ржавчиной и формалином, доктор Элиас Кейн вел свой подпольный бизнес. "Ферма памяти", как он ее называл в узких кругах, не была клиникой в привычном смысле — это был алтарь для тех, кто готов заплатить за чужие жизни. Богатые отбросы общества, корпоративные акулы и политики с пустыми глазами приходили сюда не за органами, а за воспоминаниями. Свежими, сочными, полными опыта, который они сами растратили на виски и кокаин. Пересадка...

Запах формалина и старой бумаги въелся в кожу так глубоко, что Денис перестал его замечать. Три года в архиве городского музея научили его многому: как разглаживать пожелтевшие снимки, не порвав эмульсию, как восстанавливать утраченные детали, как работать с программами реставрации. Но главное — как не обращать внимания на мёртвые лица. Фотографии двадцатых годов всегда казались ему особенно жуткими. Люди на них смотрели в объектив с каким-то обречённым спокойствием, словно знали, что большинству из них осталось жить несколько лет до расстрелов, лагерей, войны...