Художественные рассказы Ники Вербинской

Запах в подъезде родительского дома всегда был особенным, ни с чем не спутываемым, словно здесь, между вторым и третьим этажом, время застыло в густом желе из пыли и воспоминаний. Матвей вдохнул этот тяжелый, настоянный на десятилетиях дух жареного лука и сырой штукатурки, привычно поморщился, чувствуя, как внутри медленно разжимается тугая пружина, державшая его в тонусе последние сто двадцать месяцев. В кармане куртки, у самого сердца, лежала сложенная вчетверо справка из банка – плотный, хрустящий лист бумаги с синей печатью, который весил для него больше, чем бетонная плита перекрытия...

Октябрь в этом году выдался по-настоящему гнилым, с низким, тяжелым небом, которое нависало над городом, словно грязное ватное одеяло. Казалось, оно никак не может разродиться: то ли уже сыпать колючим снегом, то ли еще немного помучить прохожих ледяной моросью, от которой не спасали ни зонты, ни капюшоны. Ветер на улице был не просто холодным, он был каким-то липким, пробирающим до самых костей, залезающим под воротник и вызывающим дрожь даже у тех, кто оделся по-зимнему. Лена чувствовала эту сырость...

Подъезд сталинского дома на Ленинском проспекте всегда встречал меня особенным, ни с чем не сравнимым духом, который казался мне ароматом самой истории. Это была густая, настоянная годами смесь старой благородной пыли, въевшейся в дубовые перила, жареной рыбы, которую готовили где-то на втором этаже, и едва уловимого запаха дорогого трубочного табака. Здесь пахло не просто жильем, а незыблемой стабильностью, тем самым временем, когда деревья во дворе были огромными, а дед, Илья Борисович, казался бессмертным патриархом нашей шумной семьи...

Август в тот год выдался не просто жарким, а каким-то воспаленным, словно десна под старой, плохо подогнанной коронкой. Город изнывал, задыхался в собственном соку, а воздух в центре пах раскаленным гудроном, выхлопными газами и пережаренными чебуреками из уличных ларьков. Пыль скрипела на зубах, как песок Сахары, забивалась в поры и оседала серым налетом на влажной коже, превращая любую прогулку в изощренную пытку. Я шла по раскаленному проспекту, чувствуя, как дешевые босоножки прилипают к мягкому асфальту, оставляя на нем неглубокие, быстро исчезающие вмятины...

Полина стояла посреди своей кухни, которая больше напоминала лабораторию по выращиванию идеальных кристаллов, чем место для приготовления пищи. Она смотрела на таймер духового шкафа так, словно это был обратный отсчет до детонации ядерной боеголовки. Утка, покоящаяся в недрах духовки внутри тяжелой керамической формы, вела себя прилично, постепенно покрываясь золотистой корочкой. Птица источала сложный аромат розмарина, апельсиновой цедры и амбиций, способный свести с ума любого, кто понимал толк в высокой кухне...

Мотор надсадно ревел, выплевывая клубы сизого дыма, но все же тянул машину вверх по размытому глинистому склону. Колеса проскальзывали в глубокой колее, оставленной чьим-то трактором, и каждый рывок отдавался в кузове неприятной вибрацией. Я вцепился в руль, чувствуя, как напряжение рабочей недели перетекает в кисти рук, заставляя костяшки белеть. Наконец, старенький кроссовер, забрызганный грязью по самую крышу, перевалил через гребень холма. Передо мной открылась панорама дачного поселка, знакомая до боли в сердце, но сейчас выглядящая как лоскутное одеяло под серым небом...

Ноябрь в Москве в этом году выдался на редкость промозглым и безжалостным, словно природа задалась целью испытать горожан на прочность. Небо уже вторую неделю висело над крышами тяжелым свинцовым брюхом, сочась ледяной моросью, от которой не спасали ни зонты, ни капюшоны, ни хваленая мембранная одежда. Ветер, сырой и пронизывающий, находил щели в любой экипировке, забираясь под шарфы и воротники, заставляя ежиться и мечтать о горячей ванне. Елена брела от автобусной остановки к своему панельному...

Свадьба гудела густым, тяжелым басом, словно огромный растревоженный улей, в который какой-то злой шутник плеснул ведро дешевого портвейна и щедро бросил горсть фальшивых золотых монет. Ресторан, лично выбранный Аркадием Ильичом, моим новоиспеченным тестем, буквально ломился от избыточной лепнины, кричащей позолоты и официантов с такими скорбными лицами, будто они хоронили любимую бабушку, а не разливали гостям "Вдову Клико". Воздух в зале стоял плотный, почти осязаемый, пропитанный душной смесью...

Лифт в подъезде не работал уже третий день, словно вступив в молчаливый сговор с аномальной августовской жарой. Воздух в парадной стоял густой и неподвижный, пропитанный запахами чужих обедов, пылью и той особой, липкой духотой, которая проникает в поры и оседает на коже грязным налетом. Марина, тяжело опираясь на перила, медленно поднимала свое отяжелевшее тело на третий этаж, чувствуя, как с каждым шагом в ушах нарастает глухой шум крови. Восьмой месяц беременности превратил привычный маршрут до...

Командировка тянулась, как давно пережеванная жвачка – вкус пропал еще неделю назад, а выплюнуть все никак не удавалось. Я сидела в зале ожидания иркутского аэропорта, тупо разглядывая мутное, исцарапанное стекло, за которым выл ветер. Серый бетон летного поля дрожал под порывами ледяного воздуха, ежился, словно бездомный пес. Внутри меня была такая же серость, смешанная с хроническим недосыпом и гулом в голове от бесконечных переговоров. Вместо графиков отгрузки и таблиц рентабельности перед мысленным взором плыл, переливаясь мягким светом, образ моей новой ванной комнаты...

Воскресные обеды в особняке Игнатовых давно перестали быть семейной традицией в привычном понимании этого слова. Это была еженедельная инспекция личного состава, проводимая с жестокостью военного трибунала, где вместо погон с плеч могли полететь головы, а вместо гауптвахты грозило лишение наследства. Столовая, обшитая темными панелями из мореного дуба, давила своим великолепием и мрачностью, напоминая зал для важных переговоров, где воздух пропитан не запахом жаркого, а страхом совершить ошибку. Единственным звуком, нарушавшим гнетущую тишину, был скрежет серебряного ножа о фарфор...

Жара в городе стояла такая, что воздух в тесном кабинете казался липким, как пролитый на стол дешевый сироп. Кондиционер, висевший под потолком, натужно гудел, выплевывая редкие порции прохлады, но они тут же растворялись в душной атмосфере строительной бытовки. Виктор сидел, уставившись в монитор, и чувствовал, как мокрая от пота рубашка неприятно прилипает к спинке старого офисного кресла. Он в очередной раз обновил страницу интернет-банка, просто чтобы убедиться, что цифры никуда не исчезли и не превратились в тыкву...