Художественные рассказы Ники Вербинской

Запах в подъезде родительского дома всегда был особенным, ни с чем не спутываемым, словно здесь, между вторым и третьим этажом, время застыло в густом желе из пыли и воспоминаний. Матвей вдохнул этот тяжелый, настоянный на десятилетиях дух жареного лука и сырой штукатурки, привычно поморщился, чувствуя, как внутри медленно разжимается тугая пружина, державшая его в тонусе последние сто двадцать месяцев. В кармане куртки, у самого сердца, лежала сложенная вчетверо справка из банка – плотный, хрустящий лист бумаги с синей печатью, который весил для него больше, чем бетонная плита перекрытия...

Октябрь в этом году выдался по-настоящему гнилым, с низким, тяжелым небом, которое нависало над городом, словно грязное ватное одеяло. Казалось, оно никак не может разродиться: то ли уже сыпать колючим снегом, то ли еще немного помучить прохожих ледяной моросью, от которой не спасали ни зонты, ни капюшоны. Ветер на улице был не просто холодным, он был каким-то липким, пробирающим до самых костей, залезающим под воротник и вызывающим дрожь даже у тех, кто оделся по-зимнему. Лена чувствовала эту сырость...

Подъезд сталинского дома на Ленинском проспекте всегда встречал меня особенным, ни с чем не сравнимым духом, который казался мне ароматом самой истории. Это была густая, настоянная годами смесь старой благородной пыли, въевшейся в дубовые перила, жареной рыбы, которую готовили где-то на втором этаже, и едва уловимого запаха дорогого трубочного табака. Здесь пахло не просто жильем, а незыблемой стабильностью, тем самым временем, когда деревья во дворе были огромными, а дед, Илья Борисович, казался бессмертным патриархом нашей шумной семьи...

Август в тот год выдался не просто жарким, а каким-то воспаленным, словно десна под старой, плохо подогнанной коронкой. Город изнывал, задыхался в собственном соку, а воздух в центре пах раскаленным гудроном, выхлопными газами и пережаренными чебуреками из уличных ларьков. Пыль скрипела на зубах, как песок Сахары, забивалась в поры и оседала серым налетом на влажной коже, превращая любую прогулку в изощренную пытку. Я шла по раскаленному проспекту, чувствуя, как дешевые босоножки прилипают к мягкому асфальту, оставляя на нем неглубокие, быстро исчезающие вмятины...

Полина стояла посреди своей кухни, которая больше напоминала лабораторию по выращиванию идеальных кристаллов, чем место для приготовления пищи. Она смотрела на таймер духового шкафа так, словно это был обратный отсчет до детонации ядерной боеголовки. Утка, покоящаяся в недрах духовки внутри тяжелой керамической формы, вела себя прилично, постепенно покрываясь золотистой корочкой. Птица источала сложный аромат розмарина, апельсиновой цедры и амбиций, способный свести с ума любого, кто понимал толк в высокой кухне...