Мистика от Михаила Верещагина

Старый Филин, жрец-наместник Киригена, сидел в своём кресле, будто сам был вырезан из той же тьмы, что обволакивала зал. Поза его казалась непринуждённой — расслабленной, почти ленивой, — но в этой расслабленности таилась пружина, готовая распрямиться в мгновение ока...

Дорога в Петербург прошла спокойно, однако мне всё время казалось, что это затишье перед новой бурей. В сопровождении Мирослава, Ильдара и инквизиторов путь и правда был куда безопаснее. Братья-воины держались по флангам, зорко оглядывая обочину, будто ждали, что из леса вот-вот выскочит новая тварь. Инквизитор ехал чуть впереди, прямой и собранный, его взгляд скользил по горизонту, по линиям деревьев, по облакам — он видел то, что другим не дано. Мирослав держался рядом со мной, не отпуская ни...

Путь обратно в Ручьи лежал через холмистые земли, где деревни попадались редко, а леса подступали к самой дороге. К вечеру Вуд заметил впереди огни небольшого селения — не больше пары десятков дворов, прижавшихся друг к другу, будто для тепла и защиты. Трактира тут не оказалось, но местный кожевник, суровый мужчина с руками, задубевшими от работы, и лицом, сожженным на солнце, согласился пустить путника переночевать за пару медяков. — Устраивайся в сарае, — буркнул он. — Там сено свежее, да и мыши не злые...

Первые бледные лучи рассвета коснулись неба — тонкой, едва заметной полосой, будто кто-то провёл по тёмному полотну неба лезвием и оставил тонкий, дрожащий след. Но здесь, у храма Мораны, рассвет не нёс света, он лишь подсвечивал тьму, делал её рельефной, обнажая её уродливые черты. Нас вывели из камер и вели по узким, извилистым коридорам, испещрённым древними символами: одни были нанесены краской, другие глубоко вырезаны в камне. Каждый шаг отдавался в моей груди глухим эхом, и я ощущал, что тьма здесь не просто витает в воздухе — она дышит, шевелится, пробует нас всех на вкус...

Дорога к Ростову стелилась под копыта коня серой лентой, будто сама торопила Мирослава вперёд. Небо над степью было высоким, пустым и каким-то особенно холодным. Ветер гнал по полям сухие перекати-поле, и они катились, как маленькие, унылые предвестники беды. Мирослав мчался уже который день, почти не замечая усталости. Он гнал коня, останавливаясь лишь для короткого, скупого отдыха. В груди всё ещё жило то чувство, которое нельзя было назвать просто надеждой: это была упрямая уверенность, что Василь жив, что он где-то впереди, и если не успеть — тьма сомкнёт над ним свои пальцы...