Верещага

Лута и Дина шли уже неделю. Теперь они не прятались в глубине леса, а шли по тракту, сливаясь с его будничной суетой. В мальчишеской одежде, с коротко подстриженными волосами, Дина вряд ли могла привлечь чье-то пристальное внимание: для чужих глаз она была просто мальчишкой, шагавшим рядом со стариком — может, внуком, может, подмастерьем. Лута в пути говорил часто, и каждое его слово имело вес. Он наставлял Дину обращать внимание на мелочи: на то, как всадник держится в седле, на цвет плащей у проезжающих,...

Остаток ночи Лута проговорил с Рипом — не о делах, не о следах и не о болотах, а о самом главном: о том, что Дина будет в безопасности. Говорил спокойно, без клятв и громких слов, но так, что Рип, привыкший мерить людей по поступкам, поверил. В голосе старика не было ни бравады, ни желания понравиться — только тяжесть прожитых лет и твёрдость человека, который знает цену данному слову. — Я вырастил её отца, Степана, — тихо сказал Лута, глядя в тлеющие угли. — С малых лет. Учил стоять на ногах, держать удар, не терять голову, когда страшно...

Уже смеркалось, когда они выскользнули из долины и по дуге обошли село — так, чтобы ни одна душа не узрела. Лута шёл уверенно, будто видел дорогу даже в сгущающихся сумерках: изредка подавал направление тихим голосом — коротко, без лишних слов: «Сюда», «Держись левее», «Тише тут, камни скользкие». Дина шла сразу за ним, стараясь ступать так же бесшумно; в её движениях была собранность, не по годам взрослая. Рип замыкал шествие, неся приличную котомку. Он то и дело оглядывался, прислушивался к шорохам, но за ними никто не шёл — пока...

И вроде бы всё шло как обычно: коровы мычали, ветер шелестел листвой, братья гоняли кур, а Гутима ворчала, что опять кто-то рассыпал зерно по двору. Но в воздухе будто витала некая недосказанность, тяжёлая, как перед грозой. Даже птицы, казалось, пели тише обычного, а тени от сосен легли на землю слишком уж ровно, без привычной пляски. Ожидание неприятностей не отпускало, цеплялось за плечи, заставляло оглядываться на каждый хруст ветки. На следующий день, уже далеко за полдень, когда солнце скатилось к краю неба и стало мягче, к их дому подошёл высокий старик...

На следующее утро навалил пушистый белый снег — такой густой и щедрый, что уже к полудню лежал практически по колено, укрыв долину ровным, нетронутым покрывалом. Он скрыл все возможные следы: и тяжёлые отпечатки сапог чужаков, и цепочку Мириных шагов, и даже едва заметные бороздки, где она ползла по склону. Всё стёрлось, спряталось под этой белой тишиной, будто и не было никакой погони, никакого оврага, никакой беды. К обеду возвратились Рип и Пал с ребятнёй, нагруженные тюками, мешками и коробками...

Мира метнулась налево, не раздумывая, не оглядываясь. Спустя короткое время она буквально наткнулась на вход в низкий грот — чёрную дыру в скале, почти скрытую выступом камня и кучкой чахлых кустов. Не думая, она наклонилась и полезла внутрь, обдирая ладони и колени, прижимая локти к телу. На краю слышимости ещё долетали крики и хохот — далёкие, глухие, будто сквозь толщу земли. — Прямо! — молнией вспыхнуло в голове. Она поползла прямо. — Теперь налево и ещё раз налево! — А сейчас вниз и в сторону, вот в этот отнорок! Она буквально ощущала эти команды: чёткие, повелительные, беззвучные...