Верещага

Несколько дней они пробирались лесными дорогами — петляли между старых елей, обходили топкие низины, шли по тропам, которые будто сами прятались от чужих глаз. Но Лута знал эти места: он помнил, где корни выступают из земли, будто ступени, где мох ложится полосами, указывая путь, где тишина становится особенной — такой, что слышно, как сердце бьётся в такт лесу. И вот наконец впереди показался терем Голендухи: не нарядный, не сверкающий, а будто выросший из земли — бревенчатый, тяжёлый, с потемневшими от дождей стенами и крышей, укрытой слоем мха, как старым плащом...

Две недели они гостили у дяди Соловы. И чем дольше Дина находилась в этом доме, тем яснее становилось: дядя Солова — не просто хозяин оврага и лесных троп, а матерый бандитский пахан, державший в кулаке всю округу. Не проходило практически ни дня, чтобы не являлись его людишки с добычей. То ограбили караван, шедший с солью по старой дороге, то обнесли лавку в каком-то из городков, где купец слишком громко хвастался прибылью, то просто пощипали неосторожных зажиточных путников, что сворачивали с большой дороги на узкие тропы, думая, будто так безопаснее...

Тянулись мгновения — в тереме Голендухи будто сама тишина стала густой, тяжёлой, словно воздух перед грозой. А потом терем сотрясся: не от удара, а изнутри, будто сила, копившаяся в его стенах, наконец нашла выход. Из двери кубарем, словно щенок, которого пинком выставили за порог, вылетел князь Викентий. Он скатился по ступеням, не успев даже выставить руки, и уткнулся лицом в землю, подняв облако сухой пыли. Следом вышла Голендуха — разгневанная, растрёпанная, с распущенными седыми волосами, которые вились вокруг головы, как змеи...

Дина бежала, и когда овраг начал поворачивать налево, она, следуя указаниям Луты, приняла правее. Двигалась по камням, стараясь не оставлять чётких следов: выбирала участки с жёсткой травой, перепрыгивала с валуна на валун, цеплялась за корни, подтягивалась, скользила, но снова вставала и бежала дальше. Каждый шаг был рассчитан не на скорость, а на тишину — чтобы ни ветка, ни камешек не выдали её присутствия. Издали ещё слышались крики Луты — дважды он кричал сильно и страшно, вкладывая в голос всю ту силу, которой столько дней учил и её...

На следующее утро Лута купил у гостеприимных хуторян немного снеди — пару лепёшек, кусок твёрдого сыра, вяленое мясо и мешочек сушёных яблок, — а ещё два видавших виды плаща: грубоватых, прочных, с заплатами, но тёплых. В лесу стало холодать, особенно по ночам: воздух густел, оседал инеем на траве, и даже днём солнце уже не грело, а лишь слегка золотило верхушки деревьев. Плащи пришлись как нельзя кстати — один Лута накинул себе на плечи, вторым плотно укутал Дину. После этого они двинулись дальше — через леса и поля, по возможности минуя дороги...

Несмотря на суровое приветствие при первой встрече, в дальнейшем Голендуха смягчилась и принимала Степана с Лутарием как и положено родной бабушке — не с ласковыми объятиями, но с той строгой заботой, когда вместо «будь осторожен» дают работу, а вместо «не бойся» — дело, с которым ты должен справиться сам. То время запомнилось чередой мелкой домашней работы, так как служанок тут не имелось: колоть дрова, носить воду из ручья, мять лён, чистить рыбу, прясть, ставить силки — всё это делалось не ради...