Путь ведуна

Я лежал в полумраке комнаты, и каждый вдох отзывался в плече и голове жгучей, тянущей болью — будто когти оборотня не просто разорвали плоть, а оставили в ней свой ядовитый след, который медленно, капля за каплей, отравлял меня изнутри. Очнувшись, я не мог понять, где нахожусь. Айгуль рассказала, что Мирослав доставил меня к ней той же ночью, не доверяя посторонним лекарям. И теперь я был на её попечении. Раны заживали удручающе медленно, даже несмотря на старания Айгуль, которая варила горькие отвары, шептала заговоры над дымящимися травами, накладывала компрессы, пахнущие мёдом и полынью...

Я не знал, нужно ли как-то помогать исполнению пророчества далее. Инквизиторы молчали, а мы просто жили городской жизнью. Снега потихоньку заметали город, укрывая мостовые и крыши пушистым белым одеялом, превращая серые будни в нечто почти сказочное. Первые снежинки упали уже на третий день после нашего возвращения — робкие, неуверенные, будто пробовали землю на вкус. А потом пошло, и вот уже Дворцовая площадь белела, Нева затягивалась тонкой коркой льда у берегов, а воздух стал сухим, холодным и таким чистым, что кружилась голова...

Дорога в Петербург прошла спокойно, однако мне всё время казалось, что это затишье перед новой бурей. В сопровождении Мирослава, Ильдара и инквизиторов путь и правда был куда безопаснее. Братья-воины держались по флангам, зорко оглядывая обочину, будто ждали, что из леса вот-вот выскочит новая тварь. Инквизитор ехал чуть впереди, прямой и собранный, его взгляд скользил по горизонту, по линиям деревьев, по облакам — он видел то, что другим не дано. Мирослав держался рядом со мной, не отпуская ни...

Первые бледные лучи рассвета коснулись неба — тонкой, едва заметной полосой, будто кто-то провёл по тёмному полотну неба лезвием и оставил тонкий, дрожащий след. Но здесь, у храма Мораны, рассвет не нёс света, он лишь подсвечивал тьму, делал её рельефной, обнажая её уродливые черты. Нас вывели из камер и вели по узким, извилистым коридорам, испещрённым древними символами: одни были нанесены краской, другие глубоко вырезаны в камне. Каждый шаг отдавался в моей груди глухим эхом, и я ощущал, что тьма здесь не просто витает в воздухе — она дышит, шевелится, пробует нас всех на вкус...

Дорога к Ростову стелилась под копыта коня серой лентой, будто сама торопила Мирослава вперёд. Небо над степью было высоким, пустым и каким-то особенно холодным. Ветер гнал по полям сухие перекати-поле, и они катились, как маленькие, унылые предвестники беды. Мирослав мчался уже который день, почти не замечая усталости. Он гнал коня, останавливаясь лишь для короткого, скупого отдыха. В груди всё ещё жило то чувство, которое нельзя было назвать просто надеждой: это была упрямая уверенность, что Василь жив, что он где-то впереди, и если не успеть — тьма сомкнёт над ним свои пальцы...

Две седмицы миновали с того проклятого дня, когда Василь исчез, поглощённый ударом ведьмы. С ведьмой той разобрались быстро. Уже позже поняли, что поторопились, а нужно было допросить... С тех пор время для Мирослава превратилось в тягучую, липкую смолу: каждый рассвет приносил не облегчение, а новую тяжесть, каждый закат — ещё одну бессонную ночь, полную вопросов без ответов. Он и сам не понял, как быстро прикипел к брату-ведуну, а сейчас ещё и винил себя в его пропаже. Ну что стоило допросить ту ведьму? Мирослав искал сам...