Глава 1. Поминки
Чай остыл.
Нина смотрела в чашку, где плавала одинокая заварка, и думала: почему на поминках всегда наливают столько, что невозможно выпить? Стоят стаканы, остывают, потом их собирают, выливают в раковину. Как будто умершим нужна не память, а просто мокрая посуда.
— Ты слышишь меня или нет?
Нина подняла глаза.
Тётя Зина стояла в дверях кухни, подперев бок рукой. Крашеные рыжие волосы, острый подбородок, губы поджаты — сразу видно, что женщина привыкла командовать. Раньше, при бабушке, она хотя бы делала вид, что умеет улыбаться. Сегодня даже не пыталась.
— Слышу, — сказала Нина.
— И что ты молчишь? Я тебе дело говорю. Дом, сама понимаешь, не резиновый. Мы с Витей тут останемся, порядок наведём. Тебе-то зачем эта морока? Квартира в городе есть, работа. А нам на зиму дрова складывать, картошку ссыпать.
Нина молчала.
Она смотрела на свои руки, сложенные на коленях. Пальцы сами собой мяли край шерстяной юбки — бабушка связала её года три назад, «чтобы внучка не мёрзла». Юбка была тёплая, тяжёлая, цвета тёмной вишни. Нина надела её сегодня не думая. Просто открыла шкаф, и рука сама потянулась.
— Ну? — Зина повысила голос. — Или ты думала, я тебе трёшку в центре отпишу? Так бабка твоя, царство небесное, кроме этого дома да рухляди, ничего и не нажила.
Дядя Витя сидел в углу на табуретке, ссутулившись. Лысоватая голова, большие руки, которые не знали, куда деться. Он перебирал бахрому на скатерти и смотрел в пол.
— Зин, — тихо сказал он. — Может, не сейчас...
— А когда? — Зина резко обернулась. — Когда ты опять всё на тормозах спустишь? Я, между прочим, для кого стараюсь? Для семьи!
Нина отставила чашку.
— Что мне делать? — спросила она ровно. — Просто скажите, что подписать.
Зина прищурилась. Почувствовала подвох, но не подала виду.
— Ничего подписывать не надо. Дом наш по закону, мы с Витей — прямые наследники. А тебе... — она помедлила, будто делала одолжение. — Тебе сарай отпишем. Во дворе, старый. Там бабка твоя всю жизнь барахло копила. Гнильё одно. На дрова разберёшь — и то хорошо.
Дядя Витя дёрнулся, открыл рот. Зина метнула в него взгляд — он снова закрыл.
— Сарай? — переспросила Нина.
— А что тебе не так? Тоже метров пятнадцать, не меньше. Ключи вон, на гвозде висят. Забирай и владей.
Зина уже не скрывала усмешки.
— Мы с тобой по-родственному, по-честному. А то знаешь, как в других семьях? До судов доходит, до скандалов. Нам это надо?
Нина подошла к двери.
Ключи висели на ржавом гвозде, вбитом в косяк ещё, наверное, лет тридцать назад. Гвоздь вогнали криво, со второго удара — след от молотка остался на дереве тёмной вмятиной. Бабушка никогда ничего не переделывала. «Криво, да своё», — говорила она.
Два железных старичка на потёртом кожаном шнурке.
Нина сняла их. Шнурок скользнул по ладони, холодный, гладкий от времени. Она провела пальцем по бородке ключа — ржавчина крошилась, пахла железом и тем особенным, бабушкиным.
— Хорошо, — сказала Нина. — Я возьму.
Зина моргнула.
— Чего?
— Сарай. Я возьму.
В кухне стало тихо. Даже дядя Витя поднял глаза.
Нина сунула ключи в карман джинсов. Они легли тяжело, оттянули ткань, прижались к бедру двумя холодными точками.
— Ты это... — Зина растерянно поправила волосы. — Думаешь, там чего ценное? Я ж говорю — рухлядь. Мы с Витей прошлой осенью заглядывали, там мыши дохлые, банки советские. Ничего такого.
— Я поняла.
— Ну смотри. — Зина быстро взяла себя в руки. — Мы тебя не неволим. Хочешь сарай — бери сарай. Потом не жалуйся, что обделили.
— Не буду.
Нина вышла в сени. За ней никто не пошёл.
Она остановилась у порога. Пахло деревом, старостью и чем-то ещё — тем самым, бабушкиным. Она не могла объяснить, чем именно пахла бабушка. Может, пирогами. Может, сухой травой, которую вешала под потолок. Может, просто добротой.
В горле встал ком.
Нина оглянулась. Из кухни доносился голос тёти Зины — та уже диктовала дяде Вите, что выбросить, а что оставить. Слово «сарай» прозвучало ещё раз, потом смешок.
Смеялись.
Нина прижала руку к карману, где лежали ключи. Металл нагрелся от тела. Или это пальцы остыли?
Она вышла на крыльцо.
Бабушкин дом стоял в конце улицы, у самого леса. Соседские избы разъехались — кто в город, кто на тот свет, остались три-четыре жилых. В палисаднике никто не сажал цветы уже лет пять. Только старая яблоня гнулась под тяжестью диких, мелких плодов.
Нина села на ступеньку.
Она не плакала на похоронах. Не плакала на поминках. Сидела с прямой спиной, отвечала «спасибо» и «да», когда надо было подвинуть стул или передать соль. Все смотрели с осторожным уважением: какая сильная девочка, держится молодцом.
А она просто не чувствовала.
Будто бабушка не умерла. Будто просто уехала далеко-далеко и забыла оставить новый адрес.
Нина сжала ключи в кармане.
Острые края впились в ладонь. Стало больно, и от этой боли вдруг отпустило.
Она не помнила, как доехала до города.
Электричка, потом метро, потом пешком через дворы. Ноги сами несли, руки сами открывали двери. Нина очнулась только в прихожей своей квартиры, когда сняла ботинки и увидела, что на носках — бабушкина штопка.
Маленькие аккуратные стежки, крестиком. Нина принесла эти носки года два назад: «Ба, порвались совсем, выброси». Бабушка покачала головой: «Зачем выбрасывать? Вещь живая, пока её чинят».
Нина села на пол в прихожей.
Ключи от сарая лежали на тумбочке. Она положила их туда машинально, разжимая пальцы, которые, казалось, срослись с металлом.
Два железных старичка на чёрном шнурке.
Она смотрела на них долго. Потом встала, разделась, поставила чайник. Бабушкина чашка — единственное, что она забрала с поминок незаметно, сунула в сумку, когда тётя Зина отвернулась, — стояла на самом видном месте кухонного шкафа.
Нина достала её, провела пальцем по краю.
Белый фарфор в мелкую трещинку — паутинка времени, тонкая как волос. Бабушка никогда не выбрасывала надколотое. «Вещь, которая тебе служила, — говорила она, — имеет душу. Треснула — подклей. Отбилась — не беда. Руки помнят тепло, а не целость».
Нина налила чай.
Горячий, крепкий, почти чёрный. Бабушка заваривала всегда так, «чтобы ложка стояла». Нина сделала глоток и поморщилась — обожглась. Раньше бабушка всегда дула на чай, прежде чем подать внучке.
Чашка грела ладони.
Подруга Лена звонила дважды.
— Ты как? — спрашивала она бодрым, слишком бодрым голосом. — Держишься?
— Нормально.
— Эти гады тебя совсем без всего оставили? Я бы в суд подала!
— Лен, у меня всё есть.
— Да что у тебя есть? Сарай старый? Выбрось ключи, купи себе сапоги. Зима на носу, а ты в тех же ботинках ходишь.
— Выброшу, — обещала Нина.
И не выбрасывала.
Ключи лежали на тумбочке. Нина проходила мимо каждый день — утром на работу, вечером с работы. Иногда она останавливалась и смотрела на них. Иногда брала в руки, взвешивала на ладони, проводила пальцем по бородке.
Шнурок пах бабушкой. Нина не знала, как объяснить этот запах. Духами бабушка не пользовалась, стирала простым мылом, но от её вещей всегда исходило что-то тёплое, сухое, похожее на сено и яблоки.
Вечерело рано.
За окном лил октябрьский дождь, срывая последние листья с клёна во дворе. Нина сидела на кухне, пила чай из бабушкиной чашки, смотрела, как вода стекает по стеклу кривыми дорожками.
Чай остывал.
Она поймала себя на мысли, что уже второй час сидит в темноте и смотрит на отражение лампы в окне. Не зажигает верхний свет, не включает телевизор, не листает телефон. Просто сидит.
На тумбочке в прихожей лежали ключи.
Нина вдруг отставила чашку, встала, подошла к тумбочке. Взяла ключи, сжала в кулаке так, что ржавчина впилась в кожу.
— Ба, — сказала она в пустоту. — Чего ты хочешь?
Тишина.
Только дождь стучит по подоконнику.
— Зачем ты оставила мне этот сарай?
Тишина.
Нина смотрела на ключи. Кожаный шнурок, потёртый до блеска. Два железных зуба, сточенные временем. Бабушкины пальцы держали их тысячи раз. Бабушкины пальцы вешали их на этот гвоздь каждый вечер, снимали каждое утро.
Нина надела шнурок на шею.
Ключи легли под футболку, холодом прошлись по грудине. Она вздрогнула. Металл медленно нагревался от тела, но холодок остался где-то внутри, за рёбрами.
Она не сняла.
Ночью ей приснилась бабушка.
Она стояла у сарая — в том самом, старом, с просевшей крышей. Не в доме, не в огороде, не на крыльце. Именно у сарая, положив ладонь на дверную щеколду.
Бабушка молчала.
Смотрела прямо на Нину своими светлыми, выцветшими глазами. Морщинистые руки в тёмных пятнах лежали на фартуке. Она не звала, не шевелилась, не улыбалась.
Только смотрела.
А потом медленно, очень медленно, подняла правую руку. И показала пальцем вниз.
Нина проснулась.
В комнате было темно. Дождь кончился. Тишина стояла такая, что звенело в ушах — гулкая, глубокая, будто весь мир вымер.
Сердце колотилось где-то в горле, толкалось изнутри, не давало вдохнуть.
Нина села на кровати, прижала ладонь к груди. Ключи лежали под футболкой — холодные, тяжёлые, настоящие.
— Ба, — шепнула она в пустоту. — Я поняла.
Никто не ответил.
За окном начинался серый, мокрый рассвет.
Подписывайтесь и комментируйте, продолжение следует...
Вам снятся ушедшие? И приходят они с добром или с тревогой?