Идиллия в Барнауле была такой плотной, такой сладкой, что Лина порой ловила себя на мысли — она дышит ею, как густым сиропным воздухом, и вот-вот задохнется от счастья. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь кружевные занавески в гостиной родителей Амира, казалось, навсегда растопили лёд одиночества в её груди. Лада, сидя на полу, старательно выводила карандашом на бумаге смешные каракули, а новый папа Амир, сидя на полу рядом, рассказывал простыми словами, как легче нарисовать фигуру человека.
«Гляди, голова — это маленькое яблочко, а тело человека— похоже на грушу». Его низкий, спокойный голос был лучшим лекарством от всех тревог.
«Родные мои, — думала Лина, наблюдая за ними с порога кухни. — Наконец-то моя семья». Она повязала фартук Азуми — тот самый, в цветочек, пахнущий ванилью и тёплым тестом. Сегодня они пекли пирог с брусникой, «чтобы сладкой жизнь была», как сказала Амирова мама. Лина погрузила руки в мягкое тесто, и ритмичные движения успокаивали нервный поток мыслей. Мыслей о предстоящей свадьбе, о переезде, о том, как Лада адаптируется в новом садике.
— Линочка, ты вся в облаках, — мягко произнесла Азуми, ставя на стол чашку с душистым чаем. — Или, может, в заботах? Невесте полагается волноваться.
Лина улыбнулась, но улыбка получилась какой-то хрупкой.
— Просто не верится иногда. Что всё так… хорошо. Страшно даже...
Азуми присела рядом, её мудрые, чуть раскосые глаза внимательно изучали лицо невестки. Она положила свою маленькую, жилистую руку поверх Лининой, испачканной мукой.
— Хорошо — на душе когда спокойно всё. А у тебя в глазах, дочур, грусть и печаль.
Лина отвела взгляд к окну. Сказать? Не сказать? Но молчание стало давить сильнее вины.
— Азуми… Я… Я безумно счастлива с Амиром. Он… он моя судьба. Я это знаю кожей. Но иногда… — она замолчала, подбирая слова. — Иногда ночью просыпаюсь и думаю об Олеге. О том, что я украла у него шесть лет. Он ведь верил, что строил семью. Что Лада — его дочь. А я… я была с ним, как эта стена. Холодная и гладкая. И теперь я отнимаю у него и её. Получается, я дважды разрушила его жизнь.
Слёзы, горячие и неожиданные, подступили к горлу. Азуми не перебивала, просто ждала, поглаживая её руку.
— Он не злой, Азуми. Он хороший. Просто несчастный из-за меня. И я не знаю, как с этим жить. Как быть счастливой, зная, что кто-то из-за тебя страдает?
— Сердце матери, — тихо сказала Азуми, — оно большое. В нём есть место и для счастья своего ребёнка, и для боли за того, кого когда-то считал семьёй. Ты не воровка, Линочка. Судьба — она не прямая дорожка, а запутанный лес. Вы с Олегом шли одной тропой, а потом она раздвоилась. Но он нёс Ладу на руках все эти годы. Это навсегда останется в его душе шрамом. И в твоей — памятью. Главное, чтобы эта память не отравляла тебе новое счастье. Амир сильный, он поймёт.
«Поймёт ли?» — пронеслось в голове у Лины. Вспомнив как у него горели глаза при встрече в аэропорте. Ведь Амиран не человек,а смерч ураган какой то... Всё сметает у себя на пути, когда идёт к своей цели, никого не щадя.
Её мысли прервал тихий пиликающий звук — телефон в кармане фартука. Лина вытерла руки, достала его. На экране — «Олеся». Улыбнулась. Наверняка звонит, чтобы рассказать очередную безумную историю про своих поклонников.
— Ось, привет! — бодро начала она, отходя в дальний угол кухни.
В трубке повисло долгое молчание. Такое, от которого по спине побежали мурашки.
— Лин… — голос Олеси был необычно тихим, хриплым, будто она долго плакала или не спала. В нём не было ни капли её привычного заливистого смеха. — Лин, я не знаю, с чего начать.
— Олеся? Что случилось? Ты в порядке? — Лина инстинктивно сжала телефон.
— Со мной-то всё… более-менее. А вот с ним… — снова пауза. — С Олегом, Лина. С ним всё плохо.
Сердце Лины упало куда-то в пятки, стало холодным и тяжёлым.
— Что? Что с ним? Он заболел? Пьёт?
— Хуже. Он… он угасает. Алкоголь не замечала у него. Он просто… работает сутками. Дом — как музей, всё на местах, только пылится. Он пересматривает все старые видео с Ладой. Каждый вечер. Сидит в темноте перед телевизором и смотрит. Как она в два года училась ходить, как на утреннике стих читала… — голос Олеси дрогнул. — Я пыталась, Лин. Клянусь, пыталась быть рядом. Готовила, убиралась, болтала дурацкие истории. Он улыбается, благодарит, а глаза… пустые. Он меня не видит. Он видит её… и тебя.
Лина прислонилась лбом к прохладному стеклу окна. За ним был солнечный, чужой город. А где-то далеко, у тёплого моря, умирал человек, и она была его палачом.
— Что я могу сделать, Ось? — прошептала она, и голос звучал чуждым. — Я… я всё уже разрушила.
— Он… он хочет приехать, — выдохнула Олеся. — Не навсегда. Просто увидеть её. На один день. На час. Он клянётся, что не будет мешать, ничего не испортит. Он… он просит тебя, Лин. Как милостыни. Я никогда не слышала, чтобы он так просил. Даже когда ты уходила, он был гордый, сжатый. А сейчас… он просто сломлен.
«Нет, — немедленно и панически подумала Лина. — Нет, нет, нет. Это убьёт Амира. Это разрушит всё». Но из горла вырвалось другое:
— Я… я не знаю. Мне нужно подумать. Поговорить с Амиром.
— Пожалуйста, — голос Олеси сорвался на шёпот. — Я боюсь за него. По-настоящему боюсь.
Разговор оборвался. Лина стояла, уставившись в телефон, в котором теперь жила чужая беда. Тесто на столе уже раздражало её
Разговор с Амиром состоялся вечером, когда Лада наконец уснула, уставшая от рисования и новых впечатлений. Они были на кухне его собственной, ещё не обжитой квартиры, куда должны были переехать после свадьбы. Амир налил ей вина, но Лина не притронулась к бокалу.
— Милый, нам нужно поговорить, — начала она, глядя на свои сплетённые пальцы.
— Говори, — Амир улыбнулся, но в его глазах, таких тёмных и проницательных, мелькнула настороженность. Он умел читать её, как открытую книгу.
— Звонила Олеся. Олег… ему очень плохо.
Улыбка сошла с его лица мгновенно, будто её стёрли ластиком. Он отставил свой бокал.
— И что? — голос стал ровным, без эмоций. Опасно ровным.
— Он… он хочет приехать. Увидеть Ладу. На один день. Олеся говорит, он в ужасном состоянии, он просто… не может без неё.
— Нет, — Амир отрезал, вставая. Он подошёл к окну, отвернувшись. Его плечи напряглись. — Никаких встреч. Никаких визитов. Он сделал свой выбор, Лина. Когда ушёл к той… секретарше. У него не было проблем оставить вас тогда. А теперь, когда ты счастлива, он вдруг «не может»?
— Это была моя вина! — вырвалось у Лины, и она тоже встала. — Я была с ним, как льдышка! Шесть лет, Амир! Он пытался растопить лёд, а я только строила новые стены! Он искал хоть капли тепла, и нашёл её не потому, что любил, а потому что замерзал! А Лада… — её голос дрогнул, — она шесть лет звала его папой. Каждое утро и каждый вечер. Он учил её завязывать шнурки, читал сказки, ловил её, когда она падала с качелей. Это не стирается! Как я могу отнять у неё эти воспоминания? Как я могу запретить ему увидеть её, когда он… он, кажется, действительно любит её?
Амир резко обернулся. В его глазах бушевала буря — ревность, боль, страх.
— Я теперь её отец! Я! Ты понимаешь это? — он ударил себя кулаком в грудь. — Я потерял шесть лет её жизни! Целых шесть лет как она росла изо дня в день! Я этого не верну никогда! Но я не потеряю ни дня больше! Ни одного! Он свою роль отыграл. Теперь моя очередь!
— Это не роль, Амир! Это не спектакль! — закричала Лина, и слёзы наконец хлынули из глаз. — Это жизнь! И в ней всё переплелось! Да, ты её отец по крови. Но он — отец с рождения, по памяти, по привычке, по тысяче мелких деталей, из которых складывалось её детство! Я не могу просто взять и вырезать это из неё, как страницу из книги!
Их яростный спор прервал тихий шорох у двери. Они замерли, оба запыхавшиеся, с мокрыми от слёз и гнева лицами.
В дверном проёме стояла Лада. В своей длинной ночнушке, с любимым потрёпанным зайцем в руках. Она смотрела на них большими, испуганными глазами. В глазах были слёзки...
— Мама… Папа… вы ругаетесь?
Слово «папа» прозвучало так естественно, так по-детски невинно. Но отнеслось оно не к Амиру. Лина увидела, как по его лицу пробежала судорога настоящей, физической боли. Он понял. В тот миг он понял всё. Для Лады «папа» — это всё ещё Олег. А он — добрый дядя Амир, интересный, важный, но… не папа.
Лина бросилась к дочери, присела перед ней.
— Нет, солнышко, мы не ругаемся. Мы просто… обсуждали. Всё хорошо. Иди спать.
— А папа… — Лада неуверенно посмотрела на Амира, будто ища подтверждения какому-то своему детскому выводу, — папа Олег нам позвонит? Я ему рисунок нарисовала. Тот, который про самолёт и доброго доктора.
Эта фраза добила Амира окончательно. Он закрыл глаза, стиснув зубы. Лина видела, как дрожит его сжатый кулак.
— Наверное, позвонит, лапочка, — прошептала она, целуя дочь в макушку. — Иди спать. Завтра всё нарисуем заново, ещё красивее.
Уложив Ладу, она вернулась в гостиную. Амир стоял на том же месте, у окна, в темноте. Он был похож на одинокую скалу, о которую разбиваются волны.
— Я дала ему разрешение приехать, — тихо сказала Лина. — На один день. Под моим присмотром. Я не могу иначе, Амир. Прости.
Он не ответил. Не повернулся. Просто молчал. И это молчание было громче любого крика.
Олег приехал через неделю. Лина назначила встречу в нейтральном, «детском» месте — в кафе с игровой площадкой на окраине города. Она пришла с Ладой за полчаса, нервно теребя прядь волос. Лада снова и снова переспрашивала: «А папа точно приедет? Он не забыл?»
И вот он появился в дверях. Лина едва узнала его. Он похудел так, что костюм висел на нём, как на вешалке. Щёки впали, под глазами — тёмные, почти фиолетовые тени. Но он был чисто выбрит, волосы аккуратно зачесаны, в руках — огромный, нелепый букет ярких астр и скромный пакет из магазина игрушек. Он увидел их и замер, будто боялся спугнуть мираж.
Лада сидела, спиной к двери, увлечённо раскрашивая меню. Лина кивнула ему, слабая улыбка застыла на губах.
Олег сделал несколько неуверенных шагов. И тогда Лада, почувствовав что-то, обернулась.
Время остановилось.
Девочка замерла на секунду, её глаза стали огромными. А потом, с криком «ПАПА!», который прозвучал на весь зал, она сорвалась с места и помчалась к нему, сметая стулья на своём пути.
Олег уронил букет и пакет, присел на корточки, широко раскрыв объятия. Лада врезалась в него с такой силой, что он едва не потерял равновесие. Он обхватил её маленькое тельце, прижал к себе, спрятав лицо в её волосах. Его плечи задрожали.
— Папочка… я скучала, — всхлипывала Лада, вцепившись в него руками.
— Папуська твой тоже, — его голос сорвался, стал хриплым от слёз. Он отстранился, взял её личико в ладони, смотря, как на чудо. — Какая ты большая стала. Какая красивая. Прости, что так долго не приезжал.
Лина наблюдала за этой сценой, и сердце её разрывалось на части. Она видела не просто встречу. Она видела **любовь**. Настоящую, отцовскую, безусловную любовь, пропитавшую каждое движение Олега, каждый его взгляд. Он смотрел на Ладу, как утопающий смотрит на спасительный берег. И в этом взгляде не было ни капли злобы, ни упрёка ей, Лине. Была только бесконечная нежность и боль разлуки.
Она украдкой посмотрела на окно кафе. Напротив, в тени деревьев, стояла знакомая машина Амира. Он сказал, что не придёт, но она знала — он будет наблюдать. Она видела лишь тёмный силуэт за стеклом, но ей казалось, она чувствует исходящий оттуда жар ярости и отчаяния.
Встреча длилась час. Олег был сдержан, ласков, играл с Ладой в настольные игры, слушал её бесконечные истории про Барнаул, про дедушку с бабушкой, про «дядю Амира, который умный врач». При упоминании Амира его взгляд на мигу становился остекленевшим, но он тут же возвращал улыбку дочери. Он не задавал Лине ни одного лишнего вопроса, не упрекал. Он просто… впитывал каждую секунду.
Когда пришло время уходить, Лада расплакалась.
— Ты ещё приедешь, папа? Ты обещаешь?
Олег снова обнял её, крепко-крепко.
— Обещаю, солнышко. Я буду звонить. И ты рисуй мне рисунки, хорошо?
Он посмотрел на Лину. В его усталых глазах была благодарность и та самая, непрошедшая боль.
— Спасибо, — просто сказал он. — За всё.
Он ушёл, оставив после себя тишину, запах астр и дочь, которая ещё долго всхлипывала у Лины на руках, повторяя: «Я хочу, чтобы папа жил с нами…»
Вечером в квартире Амира царила гнетущая тишина. Лада, измотанная эмоциями, уснула почти сразу. Лина убрала на кухне, пытаясь занять себя хоть чем-то. Амир молчал. Он не кричал, не упрекал. Он просто сидел в гостиной, в темноте, уставившись в одну точку.
Лина не выдержала. Она подошла, села рядом, осторожно положила руку ему на плечо. Он не отстранился, но и не ответил на прикосновение.
— Амир… — начала она.
— Ты видела? — тихо, почти шёпотом, прервал он её. Он не смотрел на неё. Он смотрел в темноту за окном, где давно уже не было ни машины, ни Олега. — Ты видела, как она к нему бежала? Как кричала «папа»? Как она вцепилась в него, будто он был её спасением? Но ведь по настоящему то я её папа!
Он медленно повернул к ней лицо.
— Она любит его, Лина. По-настоящему. Как дочь любит отца. А ко мне… ко мне она так никогда не побежит. Для неё я — добрый дядя Амир. Интересный, важный, который спас в самолёте. Но не папа. Никогда не папа.
Лина хотела возразить, сказать, что время всё изменит, что Лада полюбит его. Но слова застряли в горле. Потому что в глубине души она боялась, что он прав. Любовь, выстраданная годами заботы, и любовь, данная по праву крови, — это два разных чувства. И девочка уже отдала первое другому мужчине.
Она сидела рядом с ним в тишине, и её сердце разрывалось на три части. Одна — для дочери, растерянной и любящей. Вторая — для мужчины рядом, её судьбы, её страсти, которая оказалась бессильна перед призраком прошлого. И третья — для того, кто уехал на поезде обратно к морю, увозя с собой новую надежду и старую, неизлечимую боль.
Она понимала теперь с ледяной ясностью. Это не была история о том, как женщина выбирает между двумя мужчинами, но что будет дальше вы узнаете в продолжении...
Продолжение ниже по ссылке
Нравится рассказ? Тогда порадуйте автора! Поблагодарите ДОНАТОМ за труд! Для этого нажмите на черный баннер ниже:
Начало истории ниже по ссылке
Чтобы поблагодарить автора, нажмите ЛАЙК и напишите пару слов. Ей будет очень приятно!) Спасибо, друзья!