Тишина после отъезда Олега не стала исцеляющей. Она превратилась в густое, тягучее молчание, которым были пропитаны стены квартиры Амира. Он не злился открыто. Он стал… отстранённым. Точно рассчитанно вежливым. Он приходил с работы, ужинал, играл с Ладой в те же настольные игры, что и Олег, но в его глазах не было того живого огня, что зажигался при виде Лины раньше. Теперь это был ровный, прохладный свет, свет хирурга, оценивающего сложный случай. Их случай.
Лина ловила себя на том, что постоянно вздрагивает от звука телефона. Каждый раз ей казалось, что это Олеся с новостями об Олеге или, что было страшнее, сам Олег. Но он не звонил. Ни ей, ни Ладе. Эта тишина с его стороны была пугающей. Как затишье перед бурей.
Буря пришла с другой стороны. Через три дня после его отъезда, когда Лада скучающе вздыхала, разглядывая подаренную Олегом игрушку, в дверь позвонили. Не Амир — он был на дежурстве. Лина, думая о курьере со свадебными каталогами, открыла.
На пороге стоял молодой человек в строгом, в не по-местному дорогом костюме. В руках у него был тонкий кожаный портфель.
— Лина Сергеевна? — спросил он вежливо, но без улыбки.
— Да…
— Меня зовут Артём Ковалёв. Я адвокат. Представляю интересы Олега Викторовича. Могу я зайти на минутку?
Лина почувствовала, как пол уходит из-под ног. Она машинально впустила его, провела на кухню. Голова гудела: «Адвокат. Интересы. Олега».
— Чем могу помочь? — её собственный голос прозвучал откуда-то издалека.
Адвокат открыл портфель, достал аккуратно сложенный лист.
— Мой клиент, Олег Викторович, глубоко признателен вам за возможность встречи с дочерью. Однако, учитывая сложившуюся ситуацию, а именно ваше скорое замужество и переезд ребёнка в другой город, что может существенно затруднить их дальнейшее общение, он вынужден обратиться к более формальным способам защиты своих отцовских прав.
Лина смотрела на бумагу, не видя букв.
— Каких… прав? Он же не… Он не оспаривает…
— Оспаривание отцовства — отдельный, крайне сложный процесс, — гладко парировал адвокат. — И мой клиент не стремится к нему на данном этапе. Речь идёт о **законном оформлении права на общение**. Олег Викторович хочет установить чёткий, обязательный к исполнению график встреч с Ладой. Например, каждые вторые выходные месяца, половину летних и зимних каникул. Это стандартная практика при раздельном проживании родителей.
«Родителей». Слово ударило, как пощёчина. Они с Олегом больше не муж и жена. Но в глазах закона он — отец, записанный в свидетельстве о рождении. А Амир… Амир был пока никем. Добрым дядей.
— Он… он хочет отсудить у меня дочь? — прошептала Лина.
— Ни в коем случае. Речь об общении. О сохранении эмоциональной связи, которая жизненно важна для ребёнка. Мой клиент готов решить вопрос мирно, через соглашение, которое мы заверим у нотариуса. Это будет лучше для всех. В противном случае, — адвокат слегка поправил галстук, — нам придётся обращаться в суд с иском об определении порядка общения с ребёнком. Суд, как правило, встаёт на сторону того родителя, который стремится сохранить связь. Особенно если второй родитель создаёт искусственные препятствия.
Это была война. Тихая, чистенькая, одетая в параграфы. Война, которую Олег начал не с криком, а с визита адвоката. Самый болезненный удар был нанесён не ей, а Амиру — через неё. Через их будущее.
Когда Амир вернулся, Лина, бледная как полотно, молча протянула ему бумагу. Он пробежал её глазами. Рука, сжимавшая лист, побелела в костяшках.
— Право на общение, — прошипел он. — Он хочет права. Он, который шесть лет спал с твоей подругой под боком, пока ты тосковала по мне, теперь хочет права?!
— Это не про нас с тобой, Амир! — закричала Лина, и в голосе её сорвалась вся накопленная за день истерика. — Это про Ладу! Для закона он — отец! А ты кто? Ты для закона — посторонний мужчина, который собирается жениться на её матери! У него есть все карты!
— Значит, надо менять правила игры, — холодно сказал Амир, откладывая бумагу. В его глазах зажёгся тот самый хирургический, расчётливый огонь. — Мы подаём на установление отцовства. С моей стороны. Суд назначит экспертизу. И тогда этот… этот воспитатель потеряет все свои «права» раз и навсегда.
Лина отшатнулась, будто он ударил её.
— Нет! Ты не сделаешь этого! Ты не можешь просто вломиться в её жизнь с экспертизами и судами! Она ребёнок! Она не поймёт! Для неё это будет предательство! Предательство по отношению к человеку, которого она шесть лет называла папой! Ты хочешь, чтобы она нас возненавидела?
— Я хочу быть её отцом! Настоящим, законным! А не просиживать каждый вторые выходные в ожидании, когда её привезут от «настоящего» папы! — Его голос сорвался на крик. В соседней комнате что-то упало. Они замерли. Из-за двери послышались всхлипы.
Лина бросилась к Ладе. Девочка сидела на ковре среди разбросанных кубиков, плача тихо, в голос.
— Мама… вы опять ругаетесь из-за папы? Это я виновата?
Этот вопрос, заданный дрожащим голоском, перевернул всё внутри Лины. Она обняла дочь, целуя её мокрые щёки.
— Нет, солнышко, нет. Ты ни в чём не виновата. Взрослые иногда… они глупо себя ведут. Всё будет хорошо.
Но ничего хорошего не было. Была война. И она, Лина, была полем боя.
На следующий день пришла посылка. Без обратного адреса, но Лина узнала почерк на коробке. Олег. Внутри лежала не игрушка, а красивая, дорогая детская книга — старинное издание сказок с золотым обрезом. И записка: «Моя умница. Читай по одной сказке перед сном. И помни, папа всегда думает о тебе. Целую».
Лина смотрела на книгу, как на гранату. Это был не подарок. Это была мина, заложенная в их повседневность. Каждый вечер, читая эту книгу, Лада будет думать об Олеге. Он встраивался в их жизнь на расстоянии, тонко, умно. Амир, увидев книгу, молча взял её и унёс на балкон. Лина не стала останавливать. Она была слишком измотана.
Но Олег не остановился. Через два дня, когда Лина забирала Ладу из сада, девочка радостно сообщила:
— Мама, а папа сегодня звонил в садик! Разговаривал с МарьИванной! Спрашивал, как я себя веду!
Лина похолодела. Он звонил в сад. Он устанавливал контакт, демонстрировал свою вовлечённость. Создавал бумажный след заботливого отца. Это была стратегия. И она работала.
Амир, узнав о звонке, замкнулся ещё больше. Его ответной реакцией стала невидимая стена, которую он начал выстраивать между собой и Ладой. Не отталкивая её, нет. Он стал… идеальным. Слишком идеальным. Он вёл себя с ней, как самый внимательный, терпеливый, правильный взрослый. Он объяснял, играл, отвечал на вопросы. Но в этой правильности не было спонтанности, той самой живой искры, которая зажигается между родными душами. Он пытался «завоевать» её рассудочно, как сложную операцию. И Лада, чувствительная, как барометр, начала отдаляться. Она стала чаще спрашивать про Олега, тихонько плакать по ночам. Её рисунки, которые раньше были полны солнца и радуги, теперь часто изображали трёх человечков, один из которых стоял в стороне, или дом, разделённый надвое чёрной линией.
Лина металась между ними, пытаясь быть мостом, но с каждым днём чувствуя, как этот мост трещит и рушится под тяжестью непрожитой боли двух мужчин.
Олеся, их общая точка опоры, исчезла. Она не отвечала на звонки, сообщения приходили редко и были какими-то уклончивыми: «Всё сложно, Лин. Он… он не в себе. Но он не злой. Он просто несчастный». Лине казалось, что Олеся пытается сидеть на двух стульях, разрываясь между старой подругой и мужчиной, в которого, похоже, влюбилась по-настоящему. Эта любовь, горькая и безнадёжная, делала Олесю не союзником, а ещё одной жертвой в этой игре.
Кульминацией стала суббота. Амир, вопреки своему графику, взялся строить с Ладой сложный замок из конструктора. Он был сосредоточен, точен. Лада сначала помогала, но потом заскучала — его перфекционизм душил игру.
— Дядя Амир, а давай лучше в куклы? — попросила она.
— Сейчас, солнышко, почти закончим башню. Смотри, как надо ровно класть, — он поправил её неидеальный кубик.
Лина наблюдала из кухни, сердце сжимаясь от предчувствия. И тут зазвонил телефон. Не её, а Амира. Он взглянул на экран, нахмурился и вышел на балкон, чтобы ответить. Это был больничный, срочный вызов.
Пока он говорил, её телефон, лежащий на столе, завибрировал от входящего сообщения. Лина машинально взглянула. На экране горело имя: «Олеся». И часть текста: «…не передать, как он благодарен за книгу. Он всё время смотрит ту самую сказку про…»
Лина не успела дочитать. Амир вернулся, хмурый.
— Меня вызывают, экстренная операция. — Он взял телефон, увидел сообщение. Его лицо исказилось. Он не стал его читать. Он поднял глаза на Лину. — Ты в курсе? Про книгу? Он благодарен? Значит, вы обсуждаете его подарки?
— Нет! Я не… Олеся сама…
— Не важно, — он отрезал. В его голосе звучала усталость и та самая, леденящая холодность. — Я ухожу. Может, к моему возвращению вы всё обсудите. Со всеми заинтересованными сторонами.
Он ушёл, хлопнув дверью. Лада, бросив недоделанный замок, расплакалась.
— Он опять злится из-за папы? Это я опять плохая?
В этот момент телефон Лины наконец ожил. Звонила Олеся. Голос её был странно приглушённым, будто она говорила, прикрыв рот рукой.
— Лин, слушай, я не могу молчать. Он… Олег… он не просто хочет видеться. Он… он хочет пересмотреть всё. После встречи с вами, после того как увидел Ладу… он словно с ума сошёл. Он говорит, что не может просто так отдать её чужому мужчине. Что Амир — чужой. Что он не позволит, чтобы его дочь росла с кем-то ещё. Он… он нанял не просто адвоката по семейным делам. У него консультируется специалист по… по опеке и попечительству.
Лина села на пол, прислонившись к холодной стенке. В ушах зазвенело.
— Опека? Что… что это значит, Ося?
— Я не знаю точно! Он ничего не говорит, он стал скрытным, как сыч. Но он собирает какие-то бумаги. Справки о доходах, характеристики… Лин, он сфотографировал вашу квартиру в Сочи, когда забирал последние вещи. Там был небольшой беспорядок, игрушки разбросаны… Он сказал что-то вроде: «Интересно, как содержат ребёнка там, в Сибири, в чужой семье»…
Лина почувствовала, как её тошнит. Это было уже не про общение. Это был намёк на неблагополучие. На то, что она, как мать, не обеспечивает должных условий. И всё это — потому что она решила построить жизнь с другим мужчиной.
— Он сходит с ума, — прошептала она.
— Он отчаян, — поправила Олеся, и в её голосе прозвучала не только тревога, но и какая-то горькая защита. — Он теряет всё, Лин. Работу ему уже не в радость, дом пустой. Он держится только за мысль о Ладе. И теперь эта мысль превращается в навязчивую идею. Я боюсь, что он… что он способен на всё. Ты должна быть осторожна. И… и поговори с Амиром. Спокойно. Пока не поздно.
Повесив трубку, Лина долго сидела на полу, обняв колени. Лада принесла ей рисунок. На нём были трое: она сама, Лина и Амир. Но фигурка Амира была нарисована бледным, почти прозрачным карандашом. А в углу, отдельно, чёрным фломастером был изображён ещё один человек, от которого тянулась длинная-длинная ниточка к дому.
— Это папа, — объяснила Лада. — Он далеко. Но он нас любит. Правда?
Вечером Амир вернулся, смертельно уставший. Операция прошла тяжело. Он молча поел, молча помыл посуду. Лина понимала, что сейчас говорить бесполезно. Но молчание было невыносимее крика.
Когда он пошёл в ванную, она не выдержала и заглянула к нему. Он стоял, опёршись руками о раковину, и смотрел в своё отражение в зеркале. В его глазах была пустота, которую она видела раньше только у самых безнадёжных пациентов.
— Амир, — тихо сказала она. — Нам нужно поговорить. По-настоящему. Не как враги.
Он медленно повернулся.
— О чём? О том, как твой бывший муж собирается через суд доказать, что я — ненадёжный элемент в жизни твоей дочери? О том, что он звонит в сад, шлёт подарки и через Олесю вынюхивает, достаточно ли чисто в нашем доме? О чём мы можем говорить, Лина? О погоде?
Его сарказм резал, как скальпель.
— О том, что мы теряем друг друга! — вырвалось у неё. — Смотри на себя! Смотри на нас! Мы как два призрака в этой квартире! Мы готовимся к свадьбе, а ненавидим каждую минуту! Лада рисует тебя прозрачным! Ты пытаешься быть идеальным, а от этого становишься чужим! И он… Олег… он не злодей. Он сломленный человек, который цепляется за последнее, что у него осталось. И мы все трое, и Олеся в придачу, — мы все калечим из-за этого одну маленькую девочку!
Амир закрыл глаза. Когда он открыл их, в них была уже не злость, а глубокая, всепоглощающая усталость.
— И что ты предлагаешь? Капитулировать? Отдать ему мою дочь по выходным и праздникам? Смириться с тем, что какой-то другой мужчина будет важнее меня в её жизни? После всего, что я прошёл, чтобы её найти?
— Я предлагаю остановиться! — закричала Лина. — Прекратить эту войну! Поговорить с ним! Не через адвокатов! Глаза в глаза! Как люди! Может быть, найти какой-то выход, который не разорвёт Ладу на части!
— Выход? — Амир горько усмехнулся. — Ты знаешь, какой будет выход по мнению любого суда? Отец, записанный в свидетельстве, с стабильным доходом и квартирой в Сочи, против матери, которая выходит замуж и переезжает в другой город с мужчиной, не являющимся отцом. Даже если я установлю отцовство, суд оставит право общения за Олегом. И это в лучшем случае. В худшем… — он не договорил, но они оба понимали, о чём речь. В худшем случае, если Олег сыграет в жёсткую и начнёт оспаривать её материнскую состоятельность, вопрос мог встать и о месте жительства ребёнка.
Лина поняла, что он прав. Они загнали себя в ловушку. Любой их шаг вперёд — это удар по Ладе. Любой шаг назад — предательство своих чувств.
В ту ночь они легли спать, повернувшись друг к другу спинами. Пропасть между ними стала шире кровати. Лина лежала без сна, прислушиваясь к тихому посапыванию Лады за стенкой и к ровному, слишком ровному дыханию Амира. Он не спал. Она знала.
А утром, когда Амир уже ушёл на работу, а Лина собиралась вести Ладу в сад, в дверь снова позвонили. Не адвокат. На пороге стояла миловидная женщина в строгом костюме и с деловым портфелем. Она вежливо улыбнулась.
— Лина Сергеевна? Здравствуйте. Меня зовут Светлана Игоревна. Я — специалист органа опеки и попечительства. К вам поступило обращение. Не беспокойтесь, это плановая проверка условий проживания несовершеннолетнего ребёнка. Могу я войти?
Лина замерла на пороге, держа за руку Ладу. Девочка с любопытством смотрела на незнакомую тётю. В голове у Лины пронеслись слова Олеси: «…специалист по опеке…», и фотография неубранной квартиры в Сочи.
Женщина ждала, сохраняя вежливую, непроницаемую улыбку. За её спиной в подъезде было пусто и тихо. Но Лине вдруг показалось, что где-то в тени стоит Олег. Не физически. Но его воля, его отчаяние, его желание вернуть своё уже стояло на её пороге в лице этой аккуратной женщины с бумагами.
Она медленно отступила, пропуская гостью внутрь.
— Проходите, — сказала она глухим голосом.
И поняла, что битва только что перешла в новую, куда более опасную фазу. Теперь под ударом была не только её любовь, но и её право быть матерью. А где-то в больнице, погружая руки в стерильные перчатки, Амир Петрович Никитин ещё не знал, что фронт этой войны только что расширился на весь его дом. И что следующий шаг придётся делать уже не ему и не Олегу. Его должна была сделать Лина. И от этого шага зависело всё
Продолжение ниже по ссылке, подпишитесь и читайте скорее!
Нравится рассказ? Тогда порадуйте автора! Поблагодарите ДОНАТОМ за труд! Для этого нажмите на черный баннер ниже:
Начало истории ниже по ссылке
Чтобы поблагодарить автора, нажмите ЛАЙК и напишите пару слов. Ей будет очень приятно!) Спасибо, друзья!