Марья Полесская | Рассказы

Уборочная отошла в первых числах октября. Поля за околицей стояли пустые, стерня побурела и слежалась под утренними заморозками, а в риге ещё держался сытный дух свежего зерна. Деревня будто перевела дыхание: вечера удлинились, и в клубе после работы снова становилось людно — тянулись к теплу, к разговору, к гармони, которую по субботам разворачивал дядя Гриша. Зоя задержалась в библиотеке дольше обычного: разбирала за лето скопившиеся подшивки районной газеты, до которых всё лето не доходили руки...

Семён третий раз обошёл зал и остановился у сцены, будто ещё один круг мог что-то изменить в том, что он и так знал наизусть. Слева, где полагалось висеть занавесу целиком, серел кусок сатина, приколотый к верёвке на живую нитку, — вторая половина так и осталась в сундуке у Прасковьи вместе с недорезанным ситцем. Справа от сцены пустовал гвоздь, на котором обычно стоял, прислонённый футляром к стене, клубный баян. Фёдор унёс его на бригадный стан ещё в конце уборки — играть вечерами, чтобы людям веселее было домолачивать, — и с тех пор баяна в клубе не было...

— Я адресат, — сказала Надежда. — А это, — она кивнула на Павла, — отправитель второй телеграммы, сам подавал. Валя ушла в подсобку и вернулась с двумя листками — не лиловыми лентами, что вклеивают в бланк для вручения, а исходными, такими, какими их подают на почте, рукой того, кто пришёл к окошку. Один, поданный в Боровом, был заполнен крупным, немного косым почерком — Надежда узнала его сразу, по конвертам. Второй, четверговый, из района, — другим почерком совсем: мелким, сжатым. В углу — служебный...