Воспоминания

Я молчала. — Запросы я сделаю сама. Сегодня же. В город — в загс по месту жительства сестры, в милицию, в жилотдел. Это всё — недели. Может быть, месяц. Может, и больше — как кто будет отвечать... Я слушала её и считала. Месяц — это уже половина срока, который дал Кузьмич. А Кузьмич сказал — «может, полтора». Получалось так, что роде как я успевала по срокам. — А пока? -----> 1 часть <----- -----> 4 часть <----- Она подняла на меня глаза. Глаза у неё были не злые. — Пока — мальчик находится у вас фактически...

Письма лежали на столе пачкой, перевязанной серой ниткой. Я их вынесла из-за божницы накануне ночью и положила сверху, на скатерть, чтоб не передумать к утру. Метрику Миши я положила рядом. И письмо от соседки. Миша вошёл из сеней, в отцовской рубахе. Рубаху он со вчерашнего вечера не снимал, даже спал в ней — я слышала, как он шуршал, устраиваясь на лавке. Босой, волосы дыбом с одного бока. -----> 1 часть <----- -----> 3 часть <----- — Доброе утро, тёть Ань. — Доброе. Умойся и садись. Он умылся под рукомойником, провёл мокрой ладонью по затылку, приглаживая...

Я стояла с запиской в руке и слушала, как гудит пустая изба. Тётя Валя. Никакой тёти Вали у Лизки не было. Была когда-то, в девках — подружка из техникума, Валька Панова, но уж лет пятнадцать как вышла замуж, уехала куда-то за Урал, и Лизка про неё давно не вспоминала. Мальчик это имя услышал в разговоре матери, может быть, один раз. Ухватился. Написал, чтоб я поверила и не дёргалась. Дура старая. Он же тебя щадит. -----> 1 часть <----- -----> 2 часть <----- Я сложила листок пополам, и положила на стол, краем под кружку...

Утро после того разговора было тихое, какого у меня в доме давно не случалось. Не та тишина, когда я одна, а другая — когда двое в избе и каждый в своих думах. Миша встал раньше меня. Я вышла в сени — а у него уже умытое лицо, мокрые волосы зачёсаны набок. И сумка его брезентовая стоит у лавки. Прибранная, как в первый день. Будто он не разложился у меня за три недели, а только-только пришёл и вот-вот соберётся обратно. — Ты чего так рано? — спросила я. — Не спалось. Он не смотрел на меня. Смотрел на половицу...

Он стоял у калитки. Тощий, в куртке не по размеру, с брезентовой сумкой через плечо. Я увидела его из окна, когда ставила чугунок на загнетку, и руки сами опустились. Тринадцать лет. Мальчишка ещё. Письмо от Лизкиной соседки пришло десять дней назад. Читала его при керосинке, хотя давно провели электричество, — не хотела яркого света. «Лиза ушла из жизни скоротечно, воспаление лёгких. Парнишка один остался. Отец его ещё три года назад разбился, вы, может, слыхали. Ехать Мишке некуда, родни нет, окромя вас»...

Половица скрипнула у порога — так же, как скрипела двадцать лет назад, когда я уезжала в город. Я остановилась, не переступая. Дом молчал. Уже месяц как мамы не стало, а я всё не могла заставить себя войти по-настоящему, не гостьей, не на поминки, а хозяйкой. Холодно. Печь остыла давно, и сырость забралась в углы. На столе лежала мамина шаль — серая, с бахромой, которую она сама подшивала каждый год. Я не помнила её без этой шали. Летом она складывала её на спинку стула, а осенью накидывала на плечи и уже не снимала до весны...