Воспоминания

Половица скрипнула у порога — так же, как скрипела двадцать лет назад, когда я уезжала в город. Я остановилась, не переступая. Дом молчал. Уже месяц как мамы не стало, а я всё не могла заставить себя войти по-настоящему, не гостьей, не на поминки, а хозяйкой. Холодно. Печь остыла давно, и сырость забралась в углы. На столе лежала мамина шаль — серая, с бахромой, которую она сама подшивала каждый год. Я не помнила её без этой шали. Летом она складывала её на спинку стула, а осенью накидывала на плечи и уже не снимала до весны...

Автобус остановился у развилки, где просёлок уходил к деревне. Водитель обернулся, кивнул на дверь. Я подхватила поклажу и вышла. Октябрь стоял сырой, бесцветный. Колея после дождей набухла, и я сразу поняла — туфли не годятся. Надо было в сапогах ехать. Но какие сапоги, когда в городе ещё сухо, а телеграмма пришла вчера в обед, и я бросилась собираться, не думая ни о погоде, ни о дороге. До деревни было три километра. Раньше я пробегала их за полчаса, не замечая. Однако в этот раз руку тянула ноша, туфли скользили, и я останавливалась каждые сто шагов, чтобы перехватить ручку и отдышаться...

Елена приехала на десятый день. Я увидела её из окна, сестра стояла у калитки. Держала сумку обеими руками и смотрела на дом так, будто не узнавала. Городское пальто светлое, не по погоде. Март ещё холодный, с утра моросило. Я вытерла руки о передник и вышла на крыльцо. — Здравствуй, Таня. — Здравствуй. Мы не обнялись. Стояли по разные стороны двора, как чужие. Лена первая шагнула к крыльцу. Я посторонилась, пропустила её в сени. Пахло сыростью и старым деревом. Она остановилась у порога, оглядела стены...

Сейчас, когда мне перевалило за пятьдесят, я часто думаю о матери. О том, как она стояла у печи в ту осень сорок седьмого года худая и молчаливая. С тёмным платком повязанным так низко, что виден был только её упрямый подбородок. Я тогда не понимал, откуда она брала силы. Теперь уже понимаю. Тот год выдался тяжёлым даже по меркам послевоенной деревни. Лето было сухим, а урожай скудным. Отец погиб под Курском в сорок третьем, и мать осталась одна с двумя детьми на руках. Мне было четырнадцать, сестре Машке восемь...

Вечер стоял тёплый, тихий. Дарья сидела на крыльце, вытянув натруженные за день ноги. Рядом устроился Николай — длинный уже, четырнадцать стукнуло, руки из рукавов торчат, будто за ночь ещё подрос. Сын молчал, смотрел на поле за огородом. Там, за жёлтой полосой ржи, темнела кромка леса. — Мам, — позвал он негромко, — а бабушка Агафья какая была? Дарья не сразу ответила. Провела ладонью по платку на плечах — старому и выцветшему, но мягкому ещё. Этот платок она давно уже носила не на голове, а так, накинутым...

Осень в этом году пришла рано. Уже в сентябре потянуло холодом, и я затопила печь раньше обычного. Сижу у окна, смотрю, как ветер гонит последние листья по двору, и думаю о том, чего уже не вернуть. О хуторе. О тех вечерах, когда мир казался таким надёжным. Мне было десять лет, когда я впервые поняла, что такое счастье. Не то чтобы кто-то мне объяснил. Просто однажды вечером я сидела на крыльце между бабусей Матрёной и дедом Фёдором. Глядела на звёзды над нашим хутором и вдруг почувствовала: вот оно...