Доброслов

Шкет прижал ухо к холодному полу вагона — позади, в темноте, ещё долго слышался яростный лай Рекса, но поезд уже вырвался за пределы городка, увозя их прочь от погони. Ветер свистел в щелях между вагонами, вырывая клочья пара из-под колёс. Царапка, зализывая рану на боку, прохрипела: «Мы живы?» — на что Буся, тяжело дыша, ответил: «Нет. Мы в аду. Здесь слишком чисто».   Шкет огляделся. Пустой вагон с деревянными ящиками и рваными тряпками в углу казался чужим, но даже здесь воздух был густым, как суп из сотни незнакомых запахов: металл, масло, сладкая пыль, от которой щекотало в носу...

Ветер гулял по бескрайней степи, трепля гривы диких лошадей, убегавших от дыма костров. Улар прижал к груди копьё с наконечником из оленьего рога — сегодня он впервые встал в круг охотников. Вождь Торук, чьё лицо иссекли шрамы как карту былых битв, ударил ладонью по натянутой шкуре мамонта.   — Духи земли даровали нам знак! — Его голос слился с рёвом бубнов. — Сегодня мы станем тенью зверя!   Стадо мамонтов подняло тучи пыли у водопоя. Улар бежал, чувствуя, как дрожит земля под босыми ступнями...

Лунный свет резал перрон, как лезвие. Шкет стоял у вагона, вцепившись когтями в ржавую ступеньку. Внутри пахло маслом и чужими странами.   «Слезай! — Гавчик вцепился зубами в его хвост. — Ты же не знаешь, куда он едет!»   «Знаю, — шипел Шкет, вырываясь. — Туда, где есть другие… *мои*».   Царапка молча бросила к его лапам олений рог — тот самый, что таскала годами.   «Возьми. Чтобы помнил, как драться».   Буся, облизывая остатки рыбной банки, всхлипнул:   «А если там нет еды? Ты сдохнешь!»   Их спор разорвал хриплый лай...

Поезд встал у вокзала, как раненый зверь. Пар вырывался из-под колес, смешиваясь с собачьим воем. Альфы рычали у забора, ощетинившись: «Чужой запах! Чужой!». Но Шкет знал правду — это пахло *его* миром.   Друзья жались к стене склада, дрожа.   «Это не птица, — шептала Царапка, вжимаясь в землю. — Это… больше неба».   «Люди! — завыл Гавчик. — Они вернулись, чтобы надеть на нас ошейники!»   Шкет молчал. Его шерсть стояла дыбом, но не от страха. Внутри пело что-то острое, колючее. *Валерьянка*.   Люди в синих комбинезонах вылезали из вагонов, стуча инструментами...

На стройке, где грохот перфораторов перебивал мат прораба, а бетонная пыль въедалась в легкие, работал человек с редким именем — Болеслав. Никто не мог его запомнить. В первый день, когда он представился, бригадир хрипло переспросил: «Борис?» — и всё. С тех пор его звали кто во что горазд: Сергеем, Вячеславом, Саней... Даже «Станиславом» как-то окликнули. Болеслав не спорил. Он вообще мало говорил — молча таскал плиты, вязал арматуру и смотрел на мир усталыми глазами человека, который уже лет десять слышит не свое имя...

Городок, затерянный в долине меж двух холмов, жил дыханием стай. Здесь не было людей — только псы, чьи предки когда-то выли на опустевшие дома, пока последний поезд не унес за горизонт даже память о двуногих. Собачье царство пахло мокрой шерстью, перепревшей землей и тревогой. Территории метились мочой у столбов, давно лишившихся фонарей, а еду добывали в драках у помойных ям, где крысы сражались за корку хлеба наравне с псами.   Шкет знал каждую трещину в асфальте, ведущем к вокзалу. Его домом был угольный склад — пещера из ржавых бочек и обломков шпал...

Родился Ветер — свободный, неукротимый, полный сил. Он носился над миром, играл с облаками, гнал волны, но в душе его зрела тоска. — "Зачем я существую?" — спрашивал он себя. — "Я лишь ношусь без цели, то лаская листву, то ломая ветви…" Он обратился к Солнцу: — Ты даришь свет и жизнь всему живому. А я? Я лишь невидимый странник… Солнце мягко ответило: — Без тебя мир застынет. Но если сомневаешься — спроси у Гор. Ветер устремился к высоким Горам, покрытым вечными снегами. — Вы стоите веками, непоколебимые и мудрые...

На краю деревни, где последние избы терялись в бескрайних полях, стоял покосившийся дом Ивана. Каждое утро он выходил на крыльцо, вдыхал горьковатый запах прелой листвы и думал о том, как пусто стало жить. Война забрала у него братьев, время — родителей, а невеста когда-то предпочла парня из богатой семьи. Теперь только скрип половиц да потрескивание дров в печи отвечали ему по вечерам. В тот день, когда первые снежинки закружились в воздухе, Иван отправился в лес за хворостом. Тугие узлы морщин на его лбу разошлись, когда он увидел под старой сосной женщину...

Полуторолитровая, из темно-зеленого стекла, она стояла у стеллажа с чипсами, будто забытый артефакт. Этикетка, облезлая по краям, едва хранила название — «Ярпиво», как стертая надпись на надгробии. Горлышко, заляпанное засохшей пеной, зияло пустотой. Сквозь грязное окно пробивался тусклый свет, но бутылка оставалась в тени, как и её хозяин. **Мужик** сидел на картонке, прислонившись к холодильнику с газировкой. Его куртка, выцветшая до серо-болотного, висела мешком, обнажая рваный свитер под ней...

Тьма сгущалась, как чернильная пелена, поглощая края мира. Он стоял на бетонном крыльце, вцепившись взглядом в серую дверь с трепещущими флажками. Надпись "Твоя танцевальная школа" пылала в свете фонаря, будто насмехаясь. Ветер рвал волосы, но флажки молчали. Дождь падал беззвучно, капли застывали в воздухе, словно стеклянные слезы. Город исчез. Остались только помойка, ржавые качели и эта дверь — магнит, втягивающий душу в воронку тоски. Он шагнул к краю света. Тьма оказалась плотной, осязаемой. Рука утонула в ней по локоть, будто в смоле. Тело взбунтовалось: мурашки побежали по коже, сердце забилось, как пойманная птица...

Вдохновение ... Вдохновение не рождается в суете ежедневных дел... оно не сходит в бессонной ночи посреди рабочего дэдлайна Вдохновение – прекрасный цветок, который озаряет Вас в редкие моменты душевного покоя, гармонии внутреннего мира с окружающим. Порой для достижения такой гармонии, надо покинуть пределы родного гнезда и отдаться неизведанному приключению...отдаться с широко закрытыми глазами. И если Вы действительно, искренне ищите вдохновения, оно само найдет Вас, найдет в сказочном мире "Монрепо" (Франц...