Доброслов

Шкет прижал ухо к холодному полу вагона — позади, в темноте, ещё долго слышался яростный лай Рекса, но поезд уже вырвался за пределы городка, увозя их прочь от погони. Ветер свистел в щелях между вагонами, вырывая клочья пара из-под колёс. Царапка, зализывая рану на боку, прохрипела: «Мы живы?» — на что Буся, тяжело дыша, ответил: «Нет. Мы в аду. Здесь слишком чисто».   Шкет огляделся. Пустой вагон с деревянными ящиками и рваными тряпками в углу казался чужим, но даже здесь воздух был густым, как суп из сотни незнакомых запахов: металл, масло, сладкая пыль, от которой щекотало в носу...

Ветер гулял по бескрайней степи, трепля гривы диких лошадей, убегавших от дыма костров. Улар прижал к груди копьё с наконечником из оленьего рога — сегодня он впервые встал в круг охотников. Вождь Торук, чьё лицо иссекли шрамы как карту былых битв, ударил ладонью по натянутой шкуре мамонта.   — Духи земли даровали нам знак! — Его голос слился с рёвом бубнов. — Сегодня мы станем тенью зверя!   Стадо мамонтов подняло тучи пыли у водопоя. Улар бежал, чувствуя, как дрожит земля под босыми ступнями...

Лунный свет резал перрон, как лезвие. Шкет стоял у вагона, вцепившись когтями в ржавую ступеньку. Внутри пахло маслом и чужими странами.   «Слезай! — Гавчик вцепился зубами в его хвост. — Ты же не знаешь, куда он едет!»   «Знаю, — шипел Шкет, вырываясь. — Туда, где есть другие… *мои*».   Царапка молча бросила к его лапам олений рог — тот самый, что таскала годами.   «Возьми. Чтобы помнил, как драться».   Буся, облизывая остатки рыбной банки, всхлипнул:   «А если там нет еды? Ты сдохнешь!»   Их спор разорвал хриплый лай...

Поезд встал у вокзала, как раненый зверь. Пар вырывался из-под колес, смешиваясь с собачьим воем. Альфы рычали у забора, ощетинившись: «Чужой запах! Чужой!». Но Шкет знал правду — это пахло *его* миром.   Друзья жались к стене склада, дрожа.   «Это не птица, — шептала Царапка, вжимаясь в землю. — Это… больше неба».   «Люди! — завыл Гавчик. — Они вернулись, чтобы надеть на нас ошейники!»   Шкет молчал. Его шерсть стояла дыбом, но не от страха. Внутри пело что-то острое, колючее. *Валерьянка*.   Люди в синих комбинезонах вылезали из вагонов, стуча инструментами...

На стройке, где грохот перфораторов перебивал мат прораба, а бетонная пыль въедалась в легкие, работал человек с редким именем — Болеслав. Никто не мог его запомнить. В первый день, когда он представился, бригадир хрипло переспросил: «Борис?» — и всё. С тех пор его звали кто во что горазд: Сергеем, Вячеславом, Саней... Даже «Станиславом» как-то окликнули. Болеслав не спорил. Он вообще мало говорил — молча таскал плиты, вязал арматуру и смотрел на мир усталыми глазами человека, который уже лет десять слышит не свое имя...