Место, где пахнет горячим хлебом

— Здесь вступаете вы, — Артём Сергеевич провёл карандашом по нотной строке. — Четыре такта. Потом подхватит хор. Партия невысокая, должна удобно лечь на голос. Галина Николаевна взяла лист обеими руками. Он был совсем лёгким, но пальцы почему-то не слушались. После распевки хористы ещё не разошлись. У окна женщины из группы альтов выясняли, кто унёс лишнюю папку. Басы передвигали стулья к стене. Марина Павловна за пианино складывала в стопку партии с карандашными пометками дыхания. — Это соло? — спросила Галина Николаевна...

Коробка не хотела сходить с антресоли. Упёрлась углом в край обоев, осыпала Веру сухой пылью и звякнула внутри так тонко, будто кто-то тронул ложкой бокал. Вера сошла со стремянки на пол, подождала, пока уляжется дыхание, и посмотрела вверх. — Сто лет тебя никто не просил, — сказала она коробке. При Коле она в таких случаях говорила с ним. Он снимал всё сам, ворчал, что Вера складывает игрушки не по размеру, а по памяти, и каждый раз обещал в январе купить одинаковые пластиковые контейнеры. Не купил...

— А потом он заходит в мастерскую, а у него один ус синий. Мать рассмеялась так, как давно не смеялась при Анне, коротко, с присвистом на выдохе. Анна остановилась в прихожей, не успев вынуть ключ из замка. — От копирки? — спросила Тамара Петровна. — От неё. Мы молчим, а он серьёзный такой. «Лидия, где накладные?» Я ему показываю, а сама на ус не смотрю. Боюсь, пропаду. На кухне снова засмеялись. Анна поставила сумку с продуктами на пол чуть сильнее, чем хотела. — Я пришла. Мать сразу стала серьёзной...

Ручку Галя принесла свою. Положила на стол перед Верой, щёлкнула колпачком и пододвинула к её руке так уверенно, будто за Верину руку уже всё решила. В нотариальной конторе было тесно. У двери стояли два стула для ожидающих, между ними торчал фикус в пластиковом горшке. Листья у него были вытерты не до конца, вдоль жилок лежала серая пыль. Вера смотрела на эту пыль, пока нотариус листала бумаги в толстой прозрачной папке. — Вера Андреевна, я вам ещё раз объясню, — сказала нотариус. — По завещанию квартира на улице Полевой переходит вам и Галине Петровне в равных долях...

— Нинка Бойко? — окликнули сзади, когда Нина сняла очки, чтобы разобрать расписание детских шахмат. Она не сразу обернулась. Бойко была девичьей фамилией, короткой, как школьный звонок. Её давно не произносили ни в поликлинике, ни в банке, ни в управляющей компании, где Нина дорабатывала три дня в неделю. Там она была Ниной Петровной Гордеевой, а дома мамой, бабушкой или просто Нин, если соседка звала через стенку. У доски объявлений стоял мужчина с детским розовым рюкзачком в руке. Волосы у него были подстрижены коротко, у виска белел маленький шрам, куртка сидела чуть тесно в плечах...