Место, где пахнет горячим хлебом

Будильник прозвонил в шесть сорок пять, как всегда, хотя вставать было уже некуда. Валентина Степановна нащупала кнопку, выключила его и ещё несколько секунд лежала, не открывая глаз. Тело по привычке ждало следующего движения: душ, чай, сумка, ключи. Потом она вспомнила, что сумки не будет и на кухне не надо торопиться к автобусу, и от этой мысли стало не легче, а как-то неприятно, будто её поймали на пустом месте. Последний рабочий день был в пятницу. Коллеги принесли торт с кремовыми розами, Людочка из бухгалтерии говорила речь, которую явно готовила заранее, — про годы, вклад и уважение...

Валентина Михайловна сняла с верхней полки шкафа комплект белья и встряхнула его над диваном. Из ткани вылетела сухая пыль, попала в солнечную полоску у окна, и она невольно отступила, прикрыв рот ладонью. Диван в маленькой комнате раскладывался туго, пружины в нём давно жаловались, но для Кирилла это была самая подходящая постель. Комнату в доме по привычке называли детской, хотя никакого ребёнка там не было уже много лет. Стоял стеллаж с книгами, узкое трюмо с мутным стеклом, стол у окна и этот старый диван, на котором летом спали приезжие...

В тот день Нина Павловна вытащила во двор складной стол и сразу пожалела, что не позвала кого-нибудь на помощь. Стол был не тяжёлый, но упрямый: одна ножка всё время уходила в сторону, а у крыльца он ещё и зацепился за край ступеньки, будто специально показывал характер. Нина Павловна остановилась, перевела дух и потянула его на себя, уже чувствуя в спине знакомую злость — не на стол, а на себя, на эту глупую затею, которую она неделю носила в голове и всё-таки решилась вынести на свет. Во дворе было тихо...

Вера Ивановна открыла гараж ещё до того, как двор окончательно проснулся. Створка скрипнула знакомо, по-старому, и она, как всегда, помедлила с рукой на холодном железе, будто ждала, что скрип ей что-нибудь скажет. Внутри стояла их синяя «четвёрка» — низкая, чуть выцветшая, с потёртым чехлом на руле и седыми нитками в обивке. Издалека машина выглядела ещё ничего. Вблизи сразу было видно, где Миша лишний раз не дотянулся до ржавчины, где он когда-то менял резинку, где на двери остался след от его ладони...

В шесть утра телефон лежал экраном вниз на тумбочке — Нина Павловна специально так его и оставила, чтобы не видеть, как он светится в темноте. Не помогло. Корпус всё равно бросал на потолок короткие белые отсветы: раз, другой, третий. Она лежала с открытыми глазами и ждала, когда это кончится. Не из страха, не потому что что-то болело. Просто привычка уже будила её раньше будильника. Потом не выдержала, перевернула телефон. Ира писала в час ночи: «Мам, у Антошки прививка от чего была в прошлом году? Я бумажку не найду»...

На кухонном столе лежали три тетради, два мятых списка и плотный конверт из свадебного салона. Галя с утра не убирала его в ящик, будто боялась: спрячешь — и всё снова расползётся, как вода по столешнице. Рядом остывал чай, в раковине стояла миска с яблоками, у плиты тикали старые часы, подаренные соседкой на новоселье. За окном май был сырой после дождя, и через приоткрытую форточку тянуло листвой и мокрой землёй. Галя сидела в домашних штанах, вязаном кардигане и с карандашом за ухом. На листе крупно было выведено: «Зал — 32 человека»...

Утром, когда Надежда Сергеевна вынесла к мусорной площадке ведро картофельных очистков, её окликнули почти свистом — тонким, насмешливым. — Это у вас что? — спросила Лида из соседнего участка, стоя у забора в домашних тапках и скрестив руки. Надежда Сергеевна сначала не поняла, о чём речь. Потом повернула голову и увидела у своей калитки свежий щиток из неструганой доски. Между столбиком и старой рябиной вчера ещё висела проволока, а теперь туда привинтили табличку: «Проход через правление. Просьба не ходить»...

Лида открыла дверь в халате и прежде, чем поздороваться, посмотрела мне за плечо — как будто я могла притащить ещё что-то, от чего потом не отмахнёшься. — Проходи, Нина. Осторожно только. У нас тут, сама видишь, завал. Завал у неё и правда был. Коробки стояли вдоль стены неровной полосой, у самой двери — два полосатых баула, на кухне — стопка кастрюль, перевязанная бельевой верёвкой, на табуретке — одежда, сложенная в кучки и снова расправленная. Квартира уже не жила, а терпела. Через неделю Лида...

Мария Петровна с утра уже дважды передвигала стол на веранде и один раз чуть не уронила банку с огурцами. Ставила ближе к окну — боялась, что будет дуть. Отодвигала к стене — понимала, что тогда Люба с горячим пройдет боком и всё равно заденет локтем блюдце. В третий раз стол вроде бы встал как надо, но Мария Петровна всё не уходила с веранды. Стояла у двери, смотрела на кривоватый край клеёнки, на чашки в буфете, на фартук Ивана, который она с утра сняла с крючка, стряхнула и снова повесила обратно...

Нина Андреевна ещё не допила утренний чай, а уже стояла во дворе с секатором в одной руке и зелёным ведёрком в другой, будто собиралась не бархатцы подрезать, а оборонять подъезд. Ведёрко было старое, с облупившейся ручкой, но она его не меняла: в нём и воду носила, и сорняки складывала, и обрезки веток потом уносила к мусорке. Она присела у клумбы у третьего подъезда, поставила ведёрко на асфальт и потянулась к настурции. Накануне вечером всё было ровно: кирпичный бордюр, петунии у лавочки, бархатцы...

Люда с утра расстелила на столе зелёную скатерть — не нарядную, старую, с потёртым углом. На ней было удобно перебирать вещи: иголка не терялась, пуговица не ускакивала, да и взгляд цеплялся за каждую мелочь. Она вытащила из шкафа синюю сумку на молнии, давно забыто лежавшую на верхней полке, и стала складывать в неё всё по порядку: панаму мужа, свою тонкую кофту, два полотенца, старую косметичку с ножницами, нитками и запасными пуговицами. Сумка была крепкая, только по бокам вытерлась. Люда провела ладонью по ткани и тихо сказала: — Ну что, Алик...

Галина Сергеевна достала с полки летние вещи и стала выкладывать их на кровать: панаму с потёртой ленточкой, два платья, синюю купальную тряпочку, которую уже стыдно было называть купальником, и большое полосатое полотенце. Полотенце было тяжёлым от стирок, мягким, как старая махровая ткань. Она развернула его, потом снова свернула и села на край кровати, прижимая ладонью ткань, будто проверяла, не выросли ли на ней дырки за зиму. — Ну и что это у нас? — спросил Николай Петрович из кухни. Он стоял...