Князъ Мысли

(подслушано в кафе...) В кафе было уже тихо, к вечеру людей стало меньше. За окном город блестел мокрым асфальтом, внутри мягкий, спокойный свет. Два человека сидели у окна, каждый с чашкой остывающего кофе; это была не светская болтовня, а разговор, который сам выбирает себе глубину. Сауфий, чуть откинувшись на спинку стула, как бы невзначай спросил: - Алексей, скажи мне как историк и теолог: почему у людей так много религий? Если Бог один зачем столько версий? Кто всё это вообще придумал? Он улыбнулся, но в этой улыбке было мало иронии...

Он устал. Путь был долгим, солнце - жарким, сердце - полно забот о людях, о вере, о будущем. Он присел в тени стены, опёрся спиной о камень закрыл глаза и уснул. Подкралась кошка. Тихо, как тень. Легла на край его халата и тоже уснула. Он проснулся первым. Увидел и улыбнулся. Не двинулся. Не стряхнул. Достал нож и отрезал рукав своего халата, на котором спала кошка. Встал и пошёл дальше. Оставил за собой не след власти, а след милосердия. Это - не сказка. Это - хадис о Пророке Мухаммаде, да благословит его Аллах и приветствует! И с тех пор в исламе кошка - не просто животное...

Не ради веры, не ради реформации - а потому что Папа отказал ему в разводе. История личной обиды, которая изменила ход западной цивилизации. Это не английское прозвище. В Англии его так никогда не называли. «Синяя борода» - Barbe-Bleue - это французская параллель, проведённая в XVII веке, когда Шарль Перро создал сказку о знатном убийце, убивавшем жён одну за другой. Французы нарочно связали Генриха с этим образом, как оскорбление: «Ваш король - не христианский монарх, а кровавый тиран». «Синяя» - это метафора: холод, жестокость, тень смерти над каждым браком...

Вы наверняка помните этот фильм - «Месть и Закон» (1975) Белый костюм. Развевающийся шарф. Два друга на мотоцикле. Песня «Yeh Dosti», которую напевали в школьных коридорах. Мы смотрели этот фильм как сказку. Как утешение. Как мир, где добро всегда побеждает, даже если герой погибает. Но никто из нас не знал, что в тот самый год, когда «Sholay» вышел в прокат, в Индии запретили говорить правду. Индира Ганди пришла к власти в 1966 году как преемница своего отца, Джавахарлала Неру, первого премьера независимой Индии...

(... и повторится всё как встарь...) История с похищением Мадуро звучит громко. Но самое неприятное в ней даже не наглость, а ощущение дежавю: такое уже было. Двести с лишним лет назад Наполеон решает, что где‑то рядом зреет заговор против него. Доказательства мутные, но повод красивый – «заговор», «угроза», «надо действовать быстро». В ночь на 15 марта 1804 года отряд французских драгун – около тысячи солдат – просто переходит границу соседнего владения. Без объявления войны, без согласия местного правителя, без дипломатических церемоний...

Многие приходят к индийскому кино с ожиданием того же, что и от всего мира: логики, реалистичных героев, чёткого сюжета без танцев в пустыне. И разочаровываются. Потому что Болливуд - не кино в привычном смысле. Это не попытка копировать Голливуд. Это не «плохое» кино. Это другой язык. Индусы не заимствовали Голливуд. Они взяли его инструменты - кинокамеры, свет, плёнку... и вплели их в свою древнюю ткань. Как когда-то вплели исламские узоры в храмы, а британские костюмы в свадебные обряды. Кинокамера для них не машина для иллюзий...

В Европе сегодня думают что культуру можно сохранить - в музеях в школьных программах в аккуратных фестивалях раз в год. Она становится предметом заботы как редкое растение под стеклом. Но Индия знает иное: культура либо живёт либо её нет. Она не прячется от современности. Она втаскивает её в храм, в дом, в улицу и заставляет сосуществовать с тысячелетиями памяти. Тук-тук с рекламой глобального бренда мчится мимо священной коровы стоящей посреди дороги. Таксист в делийской пробке шепчет мантру в паузах между заказами...

Есть мгновения, когда народ перестаёт быть народом. Не из-за войны. Не из-за голода. А из-за того, что его Культура замолкает. Она не исчезает. Не умирает. Просто перестаёт говорить. Раньше она жила в мелочах: в том, как завязывали платок, как молчали в трудные дни. Эти жесты не объясняли - они передавались от отца к сыну и дальше. Не как правило, а как дыхание. И в этом дыхании был код: как выжить, как сохранить другого, как не сойти с ума в темноте. Сегодня культуру просят «проявить себя». Выступить...

Сегодня культуру продают в магазинах: на футболках, на кружках, в «национальных» ресторанах под спокойную музыку. Её называют «достоянием», «декором», «духовным наследием». Но это - не культура. Это - тень от неё, высушенная, упакованная, лишённая пульса. Настоящая культура никогда не была украшением жизни. Она была её бронёй - не той, что блестит на солнце, а той, что держит человека внутри, когда мир снаружи рушится. Каждый народ, выживший в своём климате, в своей боли, в своём страхе, с самого начала делал одно и то же: повторял то, что спасало...

(Моя ненаучная версия) Земля никогда не молчит. Она говорит не словами, а холодом, ветром, дождём, плодородием, длиной дня и глубиной зимы. И люди, живущие на ней - отвечают, вынуждены отвечать на это. Так, век за веком, в тишине и в труде, рождается народ. Не из флагов, не из гимнов, а из самого простого, но жёсткого вопроса: как здесь не умереть?Двенадцать тысяч лет назад человечество стояло на пороге выбора, который тогда не казался выбором. Одни смотрели на стадо, уходящее за горизонт и шли следом - лёгкие, подвижные, не привязанные ни к чему, кроме пути...

Сегодня мир гонится за юностью, как будто в ней - спасение. Молодые решают, молодые правят, молодые кричат: «Всё старое - вон!» И никто не спрашивает: а что, если старое - это не балласт, а фундамент? Что, если мудрость не в скорости, а в остановке? Когда-то, не вчера, но и не в каменном веке ни одно племя, ни одно государство не делало шага, не спросив старших. У зулусов - совет индаба. У славян - вече, где первыми говорили седые. У монголов - курултай, где хан молчал, пока не выскажутся старцы...

Большинство людей уходят, так и не выйдя из первой комнаты. Она тихая. Уютная. Там всегда горит мягкий свет уверенности. На стенах плакаты: «Я всё знаю», «Это всегда так было», «Остальные просто глупы». В этой комнате не задают вопросов. В ней отвечают быстро, громко, с раздражением. Это комната неосознанного незнания: ты не знаешь - и не знаешь, что не знаешь. Ты не глуп. Ты просто ещё не проснулся. Но однажды - от удара, от боли, от тихого голоса в пустоте кто-то спрашивает себя: «А вдруг я ошибаюсь?»...