Не герои. Не злодеи. Люди. | Исторические драмы о гордыне, власти и падении

Не ради веры, не ради реформации - а потому что Папа отказал ему в разводе. История личной обиды, которая изменила ход западной цивилизации. Это не английское прозвище. В Англии его так никогда не называли. «Синяя борода» - Barbe-Bleue - это французская параллель, проведённая в XVII веке, когда Шарль Перро создал сказку о знатном убийце, убивавшем жён одну за другой. Французы нарочно связали Генриха с этим образом, как оскорбление: «Ваш король - не христианский монарх, а кровавый тиран». «Синяя» - это метафора: холод, жестокость, тень смерти над каждым браком...

(... и повторится всё как встарь...) История с похищением Мадуро звучит громко. Но самое неприятное в ней даже не наглость, а ощущение дежавю: такое уже было. Двести с лишним лет назад Наполеон решает, что где‑то рядом зреет заговор против него. Доказательства мутные, но повод красивый – «заговор», «угроза», «надо действовать быстро». В ночь на 15 марта 1804 года отряд французских драгун – около тысячи солдат – просто переходит границу соседнего владения. Без объявления войны, без согласия местного правителя, без дипломатических церемоний...

Сегодняшняя Европа - это женщина, которая смотрит в зеркало и не узнаёт себя. Она помнит, кем была: хранительницей разума, колыбелью прав человека, мастером дипломатии и компромисса. Она помнит Венский конгресс, Парижские договоры, Маршалла, Шумана. Она строила не империи, а системы. И вот теперь — она растеряна. Её границы превратились в пункты пропуска для тех, кого она не знает и не понимает. Её парламенты - в театры, где актёры меняются, но пьеса остаётся той же: беспомощность под видом демократии...

Человек не меняется Он лишь переодевает свои страсти в новые одежды: вчера это были мечи и манифесты, сегодня - лайки и трансляции. Но под тканью всегда то же самое - жажда превосходства, тщеславие, гордыня. Этим порокам не одна эпоха и не одно имя: одни называли их честолюбием, другие революционным пылом, третьи - патриотизмом. Но суть неизменна. Один человек, убеждённый в своей исключительности, зажигает искру, а миллионы, уставшие думать, несут её дальше не потому что злы, а потому что удобно...

К 1795 году Французская революция исчерпала себя не потому, что её идеалы оказались ложными, а потому что общество больше не могло выносить их воплощение в условиях полного отсутствия власти. То, что начиналось как протест против деспотизма, превратилось в цепь кровавых экспериментов: король пал, жирондисты пали, Робеспьер пал. И каждый раз гильотина звучала громче, чем законы. К осени 1795 года страной формально управляла Директория, чья власть была столь слаба, что она не могла обеспечить даже минимальный порядок в столице...

Париж летом 1793 года был городом, сошедшим с ума. Страх заменил разум. Донос стал добродетелью. Гильотина работала без перерыва - не как орудие правосудия, а как механическое сердце новой веры. Сомнение считалось изменой, а милосердие - слабостью. Люди убивали не врагов. Они убивали тех, кого называли врагами - по спискам, по слухам, по капризу. В этом хаосе царил Жан-Поль Марат. Не король, не генерал, не даже депутат... А голос террора, разносившийся по Франции из его газеты «Друг народа». Он был врачом...