НЕчужие истории

Марина застегнула молнию на платье. Ткань плотная, горло закрыто. Никакого декольте, никаких кружев. Это было не платье невесты, а униформа. На столе лежала папка. Тонкая, синяя. Марина провела по ней ладонью. Три года. Ровно три года она собирала эти бумаги, спала по четыре часа, внедрялась, врала, изображала влюбленную дурочку. Всё ради Кости. Ее Костик, который просто хотел чинить машины в своем гараже. Но гараж стоял на «золотой» земле, которая приглянулась фирме «Монолит». Сначала Косте угрожали...

Марина купила этот дом через три года после тяжелого развода. Это была не просто недвижимость, а её личное убежище: высокие сосны на участке, камин, о котором она мечтала с детства, и, главное, никаких кредитов. Она выплатила всё до копейки, работая руководителем отдела закупок в крупной торговой сети. Когда в её жизни появился Вадим, Марина решила перестраховаться. Наученная горьким опытом (первый муж делил даже вилки при разводе), она придумала легенду. — Красивый дом, — оценил Вадим, впервые попав к ней на участок...

Игорь отодвинул тарелку с домашними котлетами. Вилка звякнула о фаянс слишком громко, разрезая уютную тишину кухни. За окном хлестал октябрьский дождь, а здесь пахло жареным луком и сдобным тестом — Татьяна пекла пирог с капустой, как он любил. Игорь вытер губы салфеткой, аккуратно свернул ее и положил рядом с приборами. Этот жест означал одно: сейчас будет «серьезный разговор». — Таня, сядь, пожалуйста, — сказал он тоном, которым обычно отчитывал подчиненных в отделе логистики. Татьяна закрыла духовку, вытерла руки о полотенце и присела на край стула...

Я держал в руках этот конверт, и он казался тяжелее, чем мешок цемента. Плотная бумага цвета «шампань», золотая кайма, запах дорогой типографии. Такие не бросают в почтовый ящик вместе с рекламными листовками суши-бара. Их привозят курьеры, которые морщат нос, глядя на твой старый забор. Внутри не было открытки с голубями. Не было приглашения с датой. Там лежала смета на трех листах и записка, приклеенная желтым стикером к глянцевой поверхности. Почерк Дениса я узнал сразу. Рваный, торопливый. «Пап, формат мероприятия — закрытый клубный...

Ольга смотрела на пачку пельменей в своей корзине. «Красная цена». Взяла ее не потому, что любила, а потому что до зарплаты оставалось четыре дня и пятьсот рублей на карте. Рядом в тележке лежали две банки дорогого немецкого пенного и копченые ребрышки. Это для Виталика. У него сегодня пятница, у него «стресс на работе», ему нужно расслабиться. На кассе пришлось выложить пачку творога, который она хотела взять себе на завтрак. Не хватало тридцати рублей. Кассирша, грузная женщина с усталым лицом, громко цокнула языком, отменяя позицию...

В прихожей натекли грязные лужи с ботинок. Галина Петровна никогда не вытирала ноги, считая, что в доме сына она может ходить хоть в уличной обуви. Марина молча бросила тряпку на пол и прошла на кухню, где уже разворачивался очередной акт семейной драмы. Артем сидел за столом, обхватив голову руками. Галина Петровна, монументальная женщина с высокой прической, возвышалась над ним, как скала над морем. — Мариночка, присядь, — голос свекрови звучал елейно, но глаза оставались холодными, как две льдинки...

Замок щелкнул слишком громко в тишине подъезда. Я замерла, прислушиваясь. Из-за двери нашей квартиры не доносилось ни звука, хотя время было детское — пять вечера. Странно. Галина Ивановна обещала, что они будут дома. Я тихонько открыла дверь. В нос ударил резкий, въедливый запах хлорки. Такой густой, что перехватило дыхание. Не пахло ни бабушкиными пирожками, ни ужином, только едкой химией, как в больничном санузле. — Яна? — позвала я. Тишина. Я бросила сумку на пуфик и прошла в кухню. И тут меня словно ледяной водой окатили...

Роман с остервенением проворачивал ключ в замке. Тяжелая стальная дверь, которую он уже считал своей добычей, не поддавалась. Когда он в растерянности отступил, я распахнул створку изнутри. — Ну, здравствуй, Роман, — тихо сказал я. В его бегающих глазах отразилось понимание: жизнь, которую он расписал по минутам, только что рухнула. Меня зовут Анатолий. Сорок лет я провел у операционного стола. Я привык, что человеческая жизнь — это механизм, который можно починить. Но ни одна операция не готовила меня к тому, что мой собственный сын решит вычеркнуть меня из своей биографии...

Тамара соскребала присохшую горчицу со стола, когда к дверям «Дорожного» подкатил черный внедорожник. Машина была такой чистой, что в её боку отражались и щербатый асфальт, и покосившиеся сосны. Из салона вышли двое. Первый — в пиджаке, накинутом на плечи, с лицом человека, которому все должны по праву рождения. Второй — щуплый, в нелепом берете, с зажатой под мышкой папкой. — Ну и вонь, — миллионер Артем Борисович брезгливо сморщил нос, едва переступив порог. — Тут вообще санэпидемстанция бывает...

Лена стояла в коридоре, сжимая в руках нарядную коробку, перевязанную серебристой лентой. Внутри лежала дорогая умная колонка — последняя модель, о которой Вадим гундел уже полгода. Она откладывала на нее с «леваков», брала дополнительные смены в салоне, экономила на обедах. Хотела порадовать. Вадим даже не обернулся от монитора, когда она вошла. — Сюрприз! — голос Лены предательски дрогнул. — С годовщиной нас, Вадик. Пять лет все-таки. Муж медленно снял наушники, окинул взглядом коробку, потом Лену — в новом платье, с укладкой, которую ей сделала Ира перед закрытием смены...

Виктор надеялся, что за неделю Людмила перебесится. В конце концов, он же «кормилец». Он зашел в прихожую тихо, стараясь не греметь ключами, и сразу наткнулся взглядом на свои тапочки, ровно стоящие у порога. В нос ударил густой, дразнящий запах жареного лука и домашнего уюта. На кухне шкворчало. — Вернулся? — Людмила выглянула в коридор. На ней был чистый фартук, волосы уложены. Никаких опухших от слез глаз. Она улыбалась — мягко, почти ласково, как улыбаются выздоравливающему ребенку. — Вернулся, Людочка...

Наталья вышла из здания почты, прижимая к груди тяжелую коробку. Ветер тут же швырнул в лицо горсть колючей снежной крупы. Канун праздника, парковка забита, люди мечутся с пакетами, а у самого входа на автовокзал — тишина. Словно вакуум. На обледенелой железной скамье сидели двое. Старик в курточке, насквозь пропитанной инеем, и маленькая женщина, закутанная в поношенное пальто. Мужчина обнимал её так крепко, будто пытался врасти в её тело, передать последнее тепло. У женщины на щеках застыли настоящие ледяные дорожки — слезы замерзли прямо на лету...