НЕчужие истории

— Повтори, что я сказал. Живо. Голос Станислава Игоревича был тихим, почти вкрадчивым, но от этой монотонной, лишенной эмоций интонации мелко вибрировали стекла в старой деревянной раме гостиной. Я замерла в темном коридоре. С моего плаща на придверный коврик стекала мутная вода, в воздухе висел тяжелый запах мокрой шерсти и сырости из подъезда. Скрип рассохшегося паркета мог выдать меня с потрохами, поэтому я не шевелилась, даже когда капля дождя защекотала переносицу. Дверь в гостиную была приоткрыта на пару сантиметров, и сквозь эту щель я видела то, что заставило мой затылок онеметь...

— Верни конверты, Антонина Павловна. Прямо сейчас, пока я еще держу себя в руках. Маргарита стояла в коридоре, вцепившись в дверной косяк так сильно, что под ногтями запульсировала кровь. В глубине квартиры, за закрытой дверью детской, пятилетняя Варвара увлеченно рассказывала плюшевому медведю о том, как завтра они купят самый большой в мире набор с моторами и датчиками. В коридоре пахло дождевой водой от промокшего зонта и застоявшимся, пыльным воздухом, который всегда преследовал свекровь. Степан стоял у окна, сгорбившись, словно пытался врасти в подоконник...

— Отойди в сторону, не загораживай свет. Ты тут полы мыть пришла, а не графики изучать. Голос Бориса, владельца инжинирингового гиганта, прозвучал как хлыст. В переговорной, залитой холодным светом диодных ламп, воцарилась тяжелая тишина. Гул старой вытяжки под потолком казался в этой паузе оглушительным. Пахло озоном от работающих серверов и мокрой шерстью — кто-то из членов комиссии бросил влажное пальто прямо на спинку кожаного кресла. Вера в своей выцветшей синей спецовке замерла. В свои сорок два она довела искусство быть невидимой до абсолюта...

— Вы не имеете права здесь находиться. Понятно вам? — голос Инны Павловны сорвался на сухой, свистящий шепот, который гулким эхом отозвался о высокие своды кабинета. Воздух в этой огромной комнате всегда казался неестественно тяжелым. Он был густо пропитан терпким ароматом дорогой мебельной мастики и монотонным, давящим на уши гулом встроенной системы кондиционирования. Вдова стояла, опершись ладонями о столешницу из темного ореха, и ее холеные пальцы заметно подергивались. — Я имею на это гораздо больше прав, чем вы, — Дарья не повышала тон...

Тонкая фарфоровая чашка звякнула о блюдце. Маргарита Львовна неспеша вытерла уголки губ салфеткой, глядя на сына поверх очков в тяжелой роговой оправе. — Игнат, давай без этих театральных вздохов. Ты взрослый мальчик. Гул кондиционера в пустом кабинете на двадцать четвертом этаже казался невыносимо громким. Игнат стоял у панорамного окна, глядя на серые, размытые дождем улицы. — У нас через три недели роспись, — он потер шею, чувствуя, как мышцы сводит от напряжения. — Ксюша сейчас с дизайнером. Они выбирают ткань для шатра...

— Давай левее бери, ну! Колесо опять заклинило окончательно. Прямо у батареи сгружаем, я эту тяжесть дальше не потащу. Гулкий скрежет несмазанного металла эхом отскочил от гладких стен пустой приемной. Двое запыхавшихся фельдшеров, тяжело дыша и отряхивая налипший мокрый снег с рабочих курток, втолкнули каталку в ярко освещенный коридор элитного реабилитационного центра. С их грубых ботинок на светлый керамогранит тут же натекла мутная талая вода. София отложила ручку, захлопнула пластиковую папку учета и торопливо вышла из-за высокой стойки регистрации...

— Оксан, давай без истерик. Собирай вещи. Мы с мамой всё обсудили, дом оформлен на нее, так что вам тут места нет. И отца своего прихвати, от него пылищи на ламинате больше, чем пользы. Голос Вадима звучал глухо. Он стоял у окна, нервно теребя шнурок от новых жалюзи, и старательно избегал смотреть на жену. На кухне монотонно гудела вытяжка. Пахло свежей затиркой и крепким черным чаем, который Оксана только что заварила. Она медленно опустила кружку на столешницу. Керамика звякнула о камень слишком громко...

— Ты мне когда результат обещала? — баритон Вадима, обычно такой бархатистый и мягкий, сейчас срывался на злобный клекот. — Не части. И голос убавь, — сухо осадил его женский голос. Оксана замерла на лестничной клетке, так и не вставив ключ в замочную скважину. За массивной дубовой дверью ее собственной квартиры кто-то ходил. Пол скрипел, гудела старая кухонная вытяжка, но сквозь этот шум голоса пробивались на удивление четко. В нос ударил тяжелый, удушливый шлейф приторного цветочного парфюма — он тянулся от коврика у порога...

— Ломай петли, кому говорю! Срезай эту жестянку к чертям, у меня там рассада на сквозняке завянет! Гулкий, надрывный крик эхом метался по лестничной клетке. Я стояла в прихожей своей квартиры, прислонившись затылком к прохладной матовой стали новой двери. Маленький индикатор биометрического замка мерцал успокаивающим синим светом. — Женщина, отойдите, — раздался приглушенный бас соседа по площадке. — Вы сейчас весь подъезд на уши поднимете. — Не лезь! — взвизгнула по ту сторону Анна Ильинична, моя свекровь...

Роман бросил на стол кухонное полотенце. Ткань скользнула по гладкой столешнице и едва не задела мою чашку с чаем. — Ты совершенно не умеешь входить в положение, Рита, — он навис над столом, упираясь руками в край столешницы. — Мы три года живем под одной крышей. Три года. А ты до сих пор делишь все на «свое» и «мое». Я молча отодвинула чашку подальше от края. За окном монотонно гудел вечерний Новосибирск, по стеклу ползли тяжелые капли дождя. — Маме тяжело ездить в поликлинику, — продолжил Роман, сбавляя тон, пытаясь перейти от нападения к давлению на жалость...

— Оксан, ну серьезно... Опять тянет этим твоим клеем на весь коридор. У нас тут жилое пространство или архивная подсобка? Стас замер в проеме кухни, демонстративно отмахиваясь от невидимого облака. На крайнем крючке вешалки висела моя рабочая кофта. От нее действительно едва уловимо фонило метилцеллюлозой и старой книжной пылью. Я работаю реставратором в фонде старинных изданий. Запах ветхой бумаги въедается в ткань намертво, но он растворяется в воздухе через пять минут. Зато от куртки мужа, которую...

Гул старой кухонной вытяжки дребезжал где-то на пределе слышимости, смешиваясь с монотонным стуком капель по жестяному карнизу. Вероника стояла у раковины, опершись влажными ладонями о столешницу. В прихожей отчетливо тянуло запахом мокрой шерсти от чужого пальто и сырой обувью. Этот специфический, душный дух всегда появлялся в их квартире вместе со Стасом. Брат мужа сидел за обеденным столом, мелко постукивая ногтем по стеклянной кружке. Под его глазами залегли темные, тяжелые тени, а ворот рубашки был неаккуратно замят вовнутрь...