Вечера с Валентиной Петровной | Писатель со стажем жизни

Под зелёной галочкой «прослушано» стояло имя: Кристина. Не Люся. Кристина. И я поняла, что натворила. Руки у меня затряслись. Я сидела на кухне, держала телефон, как гранату без чеки, и не могла поверить. Минуту назад я наговорила длинное, на три минуты, голосовое сообщение, в котором перемыла невестке все косточки. И отправила его не сестре, а самой невестке. Надо объяснить, как до такого дошло. Мужа моего, Николая, не стало два года назад. Прожили мы с ним тридцать восемь лет, и, когда он ушёл, дом мой будто вынули из меня...

Маркиз появился у меня на балконе два года назад, рыжий, нахальный, с надорванным ухом, и уселся так, будто всю жизнь тут сидел и только меня дожидался. Я тогда вынесла ему кусочек колбасы, больше от неожиданности, чем от доброты. Он понюхал, съел не торопясь, с достоинством, и посмотрел на меня снизу вверх своими жёлтыми глазищами. Без заискивания. Мол, благодарю, хозяйка, но одолжения мне твои без надобности, я сам по себе. И ушёл по карнизу, только хвост мелькнул. А наутро вернулся. Так и повелось...

Мастер вошёл, окинул взглядом комнату, прикинул, где у меня скрипит, а потом увидел сервант, и руки у него опустились. Он подошёл к нему медленно, будто к человеку, которого не чаял встретить живым. Провёл ладонью по дверце, по резному карнизу, тронул латунную ручку. И стоял так, спиной ко мне, плечи опущены, и молчал. «Гриша, что с вами?» спросила я. Мне его рекомендовала соседка снизу: золотые руки, полы перестелет, дверь подгонит, и берёт по-божески, пенсионер, подрабатывает. Я и ждала обычного работягу с инструментом, а тут стоит человек и не может оторваться от моего старого серванта...

Права я прятала в коробке из-под чая, между старыми квитанциями, как девчонка прячет первую записку от мальчишки. Достанешь, посмотришь на свою же фотографию, где лицо строгое и перепуганное разом, и сунешь обратно под крышку. Никто в доме не знал. Ни дочь, ни зять, ни соседки по подъезду, которые, кажется, знают про меня больше, чем я сама. А началось всё с того, что Семёна не стало. Сорок лет за рулём сидел он. Я рядом, на пассажирском, с термосом и пирожками в дорогу. «Тома, спи, я довезу», говорил...

Тишина в пустой квартире, скажу я вам, имеет свой звук. Это не просто отсутствие шума. Это такое тонкое звенящее ничто, которое к вечеру наваливается на плечи и давит, давит. Особенно когда привык к другому. А я привыкла к другому. Сорок лет в доме был муж, его кашель, его «Зин, где мои очки», скрип его кресла, бубнёж телевизора, под который он засыпал. А потом Гриши не стало, дочка моя давно в Германии, у неё своя жизнь, муж-немец, внуки, что по-русски через слово, звонит по воскресеньям, и я ей радуюсь, и кладу трубку, и остаюсь одна в этой звенящей тишине...