Марья Полесская | Рассказы

К ферме Нюша выходила затемно, когда деревня ещё спала и в окнах не было ни огонька. Печь она затапливала с вечера с расчётом, чтоб к утру осталось тепла хотя бы на кружку кипятку, — а как не оставалось, пила холодную воду и заедала вчерашней картошкой, стоя у шестка. Дрова она берегла: Трофимовы, берёзовые, шли только к ночи, а с утра она подтапливала своей щепой да мелочью, что нащепала из гнилых досок. Одевалась в темноте, на ощупь, чтоб не жечь зря керосин, и выходила на улицу, когда снег под валенками ещё был синий, не тронутый...

Ключ от клуба Настасья держала дома на гвозде у двери, рядом с платком, и утром снимала их разом. Улица в этот час ещё лежала в тени, но дворы уже открывались: у Гавриловых скрипнули ворота, выпуская корову, от фермы доносился стук бидонов, а посреди дороги стояла подвода с задранными оглоблями, ждала хозяина. Возчик вышел из калитки с хомутом на плече, кивнул Настасье и стал заводить лошадь в оглобли. На выгоне щёлкал кнутом пастух, и от дворов к стаду по одной выходили коровы. У правления сторож отпирал ставни...

Под вечер, когда новая справка была дописана до раздела «что требуется», Степан Григорьевич снова стоял над картой. Карандашные линии за два дня пообтёрлись, но читались: летняя дорога с гатью, зимний ход гривой, пунктир Гришкиной тропы. — Бумага бумагой, — сказал он. — А я, Вера Павловна, вот чего хочу. Прежде чем строки в наряды переводить, поглядеть бы одно утро на деле. Пошлём подвоз с усадьбы, как оно было бы, коли двор к центру свести: подвода наша, возчик наш, доярку в подмогу дадим. И поглядим, где что станет...

Первая ночь в материнской избе вышла длинной. С вечера Нюша затопила печь — у шестка осталась от Пантелеевых охапка полешков, сырых, из-под низа поленницы, — и печь долго не бралась: дым заворачивало в избу, тяга за годы обленилась. Огонь занялся с третьей лучины, горел неохотно, и тепла его хватило часа на два. Нюша легла на материну лавку, под своё одеяло с сундука. Дом стоял вокруг чужой: пол в углу, где была когда-то материна кровать, затёрт мешками до черноты, по стенам торчали гвозди от чужих хомутов, в подполе пусто — картошку Пантелеевы вывезли до последней...