Марья Полесская | Рассказы

— Мы к Валиной матери перейдём, — сказал он. — На зиму. Там тесно, у них у самих в двух комнатах впятером, но перезимуем. А весной поговорим — может, и правда на торф. — Не «может», — сказала Валя. — Весной поговорим. Оба. — Оба, — согласился Гриша. Ульяна встала. Она шла сюда с приготовленными словами про то, что бабушка ещё, может, сама решит, и что не надо рубить сгоряча, и вот теперь эти слова лежали в ней ненужные, как отрез в чемодане. — Тёть Уль, — сказал Гриша уже в дверях. — Вы бабушке скажите, что я не просил...

Она отворила дверь в нежилую половину. Пахнуло холодом, луком, деревом. На полу, вдоль стены, был насыпан лук, и по нему шла узкая дорожка. Стояли кадушки, лавка и ободранный стол стоял к стене. Пусто, чисто, нежило. — Тут они с Савелием четыре года прожили, — сказала Фёкла. — С весны сорок седьмого. Гриша тут родился. Ты помнишь. Она подняла руку и показала на матицу. В матицу был вбит кованый крюк, старый, чёрный. — Зыбку вешали. Он под ней первую свою зиму пролежал. Савелий тогда с ночной приходил и качал ногой, а сам сидя спал...

К середине октября завернуло по-настоящему. Бадья по утрам обмерзала, и Зинаида сначала опускала её на верёвке дважды — первый раз пробить, второй раз набрать. Ботву с огорода свезли, капусту дорубали в корыте, и от сечки в избе стоял такой стук, что Люба зажимала уши и требовала перестать. Картошку ссыпали в погреб ещё на той неделе, три закрома, и Борис сам заложил лаз соломой. Окна стояли одинарные. По полу от них тянуло так, что Люба играла на лавке, поджав ноги, а Миша делал крючки за столом в валенках...

Мишуковы, последняя семья с ребятишками в Малых Дворах, грузились с рассвета. Шофёр подогнал машину задом к самому крыльцу, обломал ольху у канавы и до полудня стоял в стороне, дымил и глядел, как из дома выносят прожитое. Фёкла Матвеевна вышла проводить соседей, когда выносили комод. Он был хороший, с круглыми ручками, Мишучиха его каждую весну мыла с уксусом, и теперь по этим ручкам было видно, до чего трудно вещи достаётся дорога: одна ручка отвалилась ещё в сенях, и её положили в карман. — Не надорвитесь, — сказала Фёкла...