Марья Полесская | Рассказы

Сейчас, когда мне перевалило за пятьдесят, я часто думаю о матери. О том, как она стояла у печи в ту осень сорок седьмого года худая и молчаливая. С тёмным платком повязанным так низко, что виден был только её упрямый подбородок. Я тогда не понимал, откуда она брала силы. Теперь уже понимаю. Тот год выдался тяжёлым даже по меркам послевоенной деревни. Лето было сухим, а урожай скудным. Отец погиб под Курском в сорок третьем, и мать осталась одна с двумя детьми на руках. Мне было четырнадцать, сестре Машке восемь...

Он вошёл, остановился у порога. Огляделся — коротко, цепко. Катерина заметила, как взгляд его задержался на покосившейся половице, на латаной занавеске, на пустом углу, где раньше стоял сундук с приданым. — Григорий, — сказал он. — Григорий Семёнов. — Катерина. Она зачерпнула воды из ведра, протянула ему кружку. Он взял, выпил в три глотка. Вытер губы тыльной стороной ладони. — Спасибо, хозяйка. Выручила. — Не за что. -----> 1 часть <----- -----> 2 часть <----- Он помолчал. Посмотрел на неё. — Одна живёшь? — Одна...

Телегу я услышала раньше, чем увидела. Скрип колёс по раскисшей дороге, фырканье лошади, голос возницы — всё это донеслось со стороны райцентра, когда я развешивала бельё во дворе. Октябрь стоял промозглый, бельё сохло плохо, но деваться некуда, ведь стирка ждать не будет. Я выпрямилась, отвела со лба мокрую прядь. Пальцы онемели от холодной воды. Четыре года я делала эту работу одна. Вставала до рассвета, ложилась за полночь, тянула хозяйство, ходила на ферму и помогала свекрови. Четыре года ждала...

Я сделала шаг вперёд. Потом ещё один. Ноги несли сами, а в голове билось только одно: он. Живой. Здесь. — Паша... — прошептала я. Он открыл глаза. Посмотрел на меня сначала непонимающе, будто не верил. Потом лицо его дрогнуло. — Нина? — голос был слабым, хриплым. — Нина... Это ты? Я бросилась к нему, упала на колени у койки, схватила его руку — тонкую, холодную, совсем не такую, как раньше. — Я. Я нашла тебя. Нашла. -----> 1 часть <----- Он смотрел на меня с искренним удивлением. Губы его дрожали...

Вечер стоял тёплый, тихий. Дарья сидела на крыльце, вытянув натруженные за день ноги. Рядом устроился Николай — длинный уже, четырнадцать стукнуло, руки из рукавов торчат, будто за ночь ещё подрос. Сын молчал, смотрел на поле за огородом. Там, за жёлтой полосой ржи, темнела кромка леса. — Мам, — позвал он негромко, — а бабушка Агафья какая была? Дарья не сразу ответила. Провела ладонью по платку на плечах — старому и выцветшему, но мягкому ещё. Этот платок она давно уже носила не на голове, а так, накинутым...

Степан бродил по деревне до вечера. Деревня изменилась... Он помнил её другой: шумной, многолюдной и живой. Летом были песни на реке, зимой смех у колодца, а весной гармонь в клубе. Мужики курили у сельсовета, бабы судачили у колонки, дети носились по улицам с криком и визгом. Теперь — тишина. Тяжёлая, давящая. Дома поредели. То один сгорел, то другой разобрали на дрова. Заборы осели, огороды местами заросли бурьяном. На улицах бабы в тёмных платках да старики на завалинках. Мужиков почти нет. Те, кто вернулся, — наперечёт...

Апрельское солнце било в окно, и пылинки плясали в жёлтом луче, когда Нина в третий раз перечитывала письмо. Бумага уже истёрлась на сгибах, буквы расплылись от её пальцев, но она всё равно водила глазами по строчкам, будто надеялась найти там что-то новое. «Нинушка, родная моя, — писал Павел неровным, торопливым почерком, — не тревожься за меня. Здесь тяжело, но я крепкий. Жди. Вернусь — поженимся, как обещал. Твой Павел». Письмо пришло три недели назад. С тех пор — ни строчки. Нина сложила листок, спрятала за пазуху и вышла во двор...

Осень пятьдесят восьмого года выдалась тихой. Я сидела у окна и смотрела на палисадник, где последние астры доживали свой срок. Руки лежали на коленях без дела. Такое со мной случалось редко. Обычно пальцы сами тянулись к работе, а тут замерли. Мне было пятьдесят два года. Половина из них без Степана. Я тронула край платка на голове и вдруг вспомнила другой платок. Белый, венчальный, лежавший в сундуке с того самого лета, когда вся моя жизнь перевернулась навсегда. Не войной, а задолго раньше... Стёпку я заприметила ещё девчонкой...

Осень в этом году пришла рано. Уже в сентябре потянуло холодом, и я затопила печь раньше обычного. Сижу у окна, смотрю, как ветер гонит последние листья по двору, и думаю о том, чего уже не вернуть. О хуторе. О тех вечерах, когда мир казался таким надёжным. Мне было десять лет, когда я впервые поняла, что такое счастье. Не то чтобы кто-то мне объяснил. Просто однажды вечером я сидела на крыльце между бабусей Матрёной и дедом Фёдором. Глядела на звёзды над нашим хутором и вдруг почувствовала: вот оно...

Октябрь выдался сырой, серый и тягучий. Небо который день висело низко, цеплялось за верхушки берёз, роняло мелкую морось. Земля раскисла, дороги развезло, и даже куры ходили по двору осторожно, выбирая места посуше. Катерина встала засветло, как всегда. Затопила печь, поставила чугунок с водой, накинула старый ватник и вышла во двор. Утренний воздух пах прелой листвой и дымом — соседи тоже топили, готовились к долгой зиме. У колодца она задержалась. Опустила ведро, услышала далёкий плеск воды внизу, начала крутить ворот...