Марья Полесская | Рассказы

К концу мая в телятнике стало просторно. Подросший молодняк держали уже на базу, под открытым небом, и Надя теперь чаще бывала во дворе, чем у стойл. Светало рано. Она кончала с поением, когда в воротах показался Игнат — в плаще, хотя по теплу плащ был ни к чему. Он не снимал его, пока день не разгуляется; Надя за ним это давно приметила. -----> 1 часть <----- -----> 5 часть <----- — Доброе утро, Надежда. — Доброе. Рано нынче. — Дело есть. Он взял у двери пустое ведро, которое она собралась нести к колодцу, и пошёл с ним сам...

Проснулась Марфа затемно, по давней привычке, и, ещё не поднявшись, прислушалась к дому. В избе было тихо, и она лежала не шевелясь, слушала: не ушла ли гостья. Но с лавки у стены доносилось ровное дыхание. Вера спала, никуда не делась. -----> 1 часть <----- За окном было серо. Дождь, что лил всю ночь, к утру унялся, и через мокрое стекло проступало хмурое небо. Марфа тихо встала, чтобы не разбудить гостью, и взялась за обычное. Выгребла из печи вчерашнюю золу, наложила лучины, сверху дровец посуше, и скоро в устье занялось, затрещало...

Галина развернула лист. Бумага хрустнула по сгибам, и сёстры склонились над ней голова к голове. Писано было в два приёма. Начало шло чернилами, ровно, а дальше строчки делались бледнее, карандашные, и буквы кренились книзу сильнее, будто рука под конец уставала. — Читай ты, — сказала Галина. — Очки-то дома остались. На подоконнике, дужкой к свету, лежали материнские очки, но Галина за ними не потянулась. Вера придвинулась к окну и начала вполголоса. — «Доченьки мои, Галя и Вера. Раз вы эту бумагу нашли да читаете вместе, значит, меня уже схоронили, и сорочины, поди, на носу...

К апрелю снег сошёл с угоров и остался только в логах да под северными стенами. Надя поднималась затемно, по давней привычке, но свет теперь приходил рано: пока она затапливала печь и обряжала козу, в единственное окно уже наливалась синева. -----> 1 часть <----- -----> 4 часть <----- Развод с Артёмом они оформили об эту зиму. Съездили в район в один день, и развели их так же скоро, как когда-то свели. Артём бумаги подписал не споря, зла не держал и не корил, а Надя поблагодарила его за то, что обошлось без попрёков...

К ночи дождь лить перестал, но сырость никуда не делась, и, проходя мимо окна, Марфа видела в чёрном стекле только себя. Она уже собиралась затушить лампу, да лечь спать, как вдруг в двери раздался стук. Стук был негромкий, но в пустом доме он показался резким. Марфа замерла с поднятой рукой. Поздний час, чужого никого она не ждала, а свои — кто свой-то остался? — в такую пору не ходят. Стукнули ещё раз, всё так же осторожно, словно человек за дверью сам себя стыдился. — Кто там? — спросила она, не подходя близко...

Галина пришла в материнскую избу с утра, как ходила сюда последние годы — то на час, то на полдня, а под конец уже и не считая, на сколько. Ключ лежал там же, под верхней приступкой крыльца, где мать его держала, сколько Галина себя помнила. Она нащупала его, не глядя, и отперла сени. В сенях стояли вёдра, перевёрнутая кадушка, на гвозде висел материнский передник в мелкую клетку. Галина прошла мимо, не задержавшись, и толкнула дверь в избу. Внутри было прибрано, как матушка любила, чтобы было прибрано всегда...

После того вечера Надя не стала ждать утра, чтобы что-то решить. Решать было нечего. Артём ушёл, как уходил всегда, — пообещав и не сделав. Утром встала затемно, по привычке. Развела пойло, обошла стойла. Окрепший телёнок тянулся мордой, и она дала ему руку, постояла. Потом достала с полки тетрадь — ту, в твёрдой обложке, что Игнат отдал, — и записала, что привезли, что в расход пошло. -----> 1 часть <----- -----> 3 часть <----- Устинья пришла, потопала у порога, сбивая грязь. — Опять до свету тут...

В то утро Фёдор Кузьмич пришёл на ферму рано. Потоптался у входа, оглядел стойла, будто впервые их видел, и подозвал Надю. — Надежда. Ты после дойки зайди в контору. Оформлять будем. В ведомость, на оплату. Как положено. -----> 1 часть <----- -----> 2 часть <----- Надя выпрямилась, вытерла руки о фартук. — Оформлять? — Велено. Раз работаешь — учтена должна быть. Игнат Сергеич так сказал. — Он отвёл глаза, кашлянул и пошёл вон, не дожидаясь, что она ответит. В конторе счетовод спросил год, откуда родом...

Затемно Надя уже была в телятнике. За неделю привыкла подниматься сама, без часов: печурка в каморке к рассвету прогорала, от двери тянуло холодом, и она вставала. В кормовом конце в то утро потянуло сыростью. Надя пошла на запах, отвалила от стены крайний мешок с комбикормом — низ у него отсырел, слежался комом. Крыша ли подтекла, от пола ли натянуло — корм был порчен, и в пойло такой нельзя. Она оттащила мешок к порогу, на свет, перещупала остальные. Те были сухие. -----> 1 часть <----- Устинья Егоровна пришла, когда Надя уже разводила доброе пойло...

Наталья, идя к правлению, чувствовала надвигающийся ветер перемен где-то под сердцем. Она надела чистый платок, тёмный, тот самый, в каком ходила в город и на похороны. Прокопий шёл рядом, в пиджаке поверх телогрейки, гладко выбритый, и от того, что муж побрился и оделся как на люди, Наталье делалось и легче, и страшнее. — Боишься? — спросил он у плетня. — Боюсь, Прокоп. — И я. — Он переложил из руки в руку шапку. — Только идём. -----> 1 часть <----- -----> 2 часть <----- У крыльца конторы стояли подводы, чужая, городская, с укрытым сеном задком...

Автобус до Кольцова ходил два раза в день, и Артём подгадал к дневному, чтобы успеть засветло. Надя сидела у окна, держала на коленях сундучок — небольшой, окованный по углам жестью, мать когда-то возила в нём своё, теперь отдала дочери. За стеклом тянулось убранное поле, схваченной первым утренником. Дорога шла в гору, автобус выл на подъёме. — Скоро уже, — сказал Артём. — За тем леском и Кольцово. Надя кивнула. Она и так знала, что скоро, он повторял это третий раз. Чувствовала: он не ей говорит, а себе, успокаивает себя перед чем-то, чего она ещё не видела...

Шаги стихли у самой двери, и обе они замерли. Ульяна Савельевна положила сухую ладонь Наталье на руку, придержала, будто та могла кинуться навстречу. Скотина в стойлах примолкла, только рыжий со звёздочкой переступил ногами в соломе. Дверь отошла со скрипом, и в проём, против фонарного света, шагнул не Игнат. Федот Макарыч стоял на пороге без шапки, в накинутой телогрейке, и дышал так, будто бежал. — Свет увидал, — выговорил он. — Шёл мимо, гляжу — горит у телят. Думал, кто чужой. — Он перевёл глаза на лист в Натальиных руках, и лицо у него сделалось серым...