Неукротимые дамы | Рассказы

– Папа, кто эта женщина? Я сказала это в полный голос. При всех. Двенадцать человек за столом, оливье в хрустальной вазе, свечи на торте ещё не задуты – а я стою и смотрю на незнакомку, которую отец только что обнял в дверях. Обнял так, как меня не обнимал лет пятнадцать. Аркадий Петрович, семьдесят пять лет, юбиляр, сидел во главе стола и смотрел в тарелку. Плечи ссутулились, руки сцепились под столом. – Галя, сядь. Потом поговорим. – Нет, пап. Сейчас. При всех. Тётя Зоя, соседка, отложила вилку...

– Мама, я же просила не трогать мою сковородку. Тамара поставила лопатку на край плиты. Котлеты шипели, подрумяниваясь с одного бока. Карина стояла в дверях кухни, скрестив руки, и смотрела на плиту так, будто там не котлеты, а тараканы. – Я помыла её после прошлого раза, – сказала Тамара. – Ты не так моешь. Ты трёшь железной губкой. Покрытие портится. Эта сковородка стоит четыре тысячи, мам. Четыре тысячи. Тамара это запомнила. Не потому, что дорого, а потому, что Карина знала цену каждой вещи в доме – кроме матери...

Раиса поправила чёлку и сказала: – Мам, одолжите пятнадцать тысяч? На стоматолога. Зуб мудрости, сил нет терпеть. Она всегда поправляла чёлку перед тем, как попросить что-нибудь серьёзное. Перед мелкими просьбами – деньги на маникюр, мой планшет на вечер, подвезти до торгового центра – обходилась без чёлки. А вот когда речь шла о деньгах покрупнее – пальцы сами тянулись ко лбу. Я заметила это ещё в первый год. Библиотекарь замечает такие вещи. – Рая, у тебя же в прошлом месяце тоже зуб болел, – сказала я...

– Тётя Галь, я на месяц. Ну максимум на два. Пока квартиру найду. Милана стояла на пороге с одним чемоданом и улыбкой, которой невозможно отказать. Двадцать два года, ямочки на щеках, голос просительный – ну как не пустишь. Я не отказала. Тот чемодан она затащила в свою комнату и бросила у стены. За все годы так и не разобрала – половина вещей осталась внутри, вперемешку с зарядками и пустыми упаковками от косметики. Каждый раз, когда я заходила убрать, натыкалась на него. Временно. Она же сказала: временно...

– Эти тетки нам мешают, – Ренат даже не понизил голос. – Пересадите их куда-нибудь. Или вообще уберите. Фаина не обернулась. Держала чашку двумя руками, смотрела в окно. За стеклом мокрый апрельский двор блестел лужами. Этот голос. Она бы его из тысячи выделила. Каждый понедельник на планёрке, каждую пятницу с отчётами. Семь лет – и вот он снова. Только теперь не в кабинете, а в кафе на углу проспекта. Маленькое, с деревянными столами. Фаина ходила сюда каждый четверг уже третий год. Чай, тишина, подруга напротив...

– У нас в отделе все знают. Про вашего мужа. Про долги. Диана стояла в дверях моей приёмной, каблуки стучали о порог, глаза круглые. Тридцать пять лет, хвост на затылке, пальцы теребят пропуск. Она зашла, прикрыла дверь и села на стул для посетителей. А три дня назад я сама, своими руками, отдала этот секрет подруге. Но сначала – по порядку. Клавдию я знала двенадцать лет. Она работала этажом выше, в отделе соцзащиты. Четырнадцать человек в отделе, и Клавдия у них – как массовик-затейник на теплоходе...

Он сидел на краю мусорного контейнера. Мокрый, грязный, без одного глаза – пуговица оторвалась. Между банановой кожурой и пустой бутылкой из-под кефира. Медвежонок. Коричневый, с пришитым левым ухом. Тот самый, которого я хранила тридцать два года. Я стояла у помойки возле подъезда собственного сына и не могла сдвинуться с места. Ноги не шли. Мне шестьдесят лет, но ноги встали не от возраста. А три месяца назад я привезла его сюда сама. В коробке из-под туфель, перевязанной бельевой резинкой. Бумага...

– Мам, ну он же не чужой. Пусти его. Никита стоял в дверях, а за его спиной маячил Вадим – с опухшим лицом, спортивной сумкой и выражением побитого лабрадора. Того самого, который сгрыз хозяйский ботинок, но точно знает, что не выгонят. Двадцать семь лет я растила сына. И вот он привёл мне бывшего мужа. Как найдёныша с улицы. Я посмотрела на Вадима. Потом на сумку. Потом на Никиту. – Заходите, – сказала я. – Чай будете? Вадим зашёл первым. Конечно, первым. Он всегда заходил первым – в двери, в лифт, в чужую жизнь...

– Мам, тут тридцать восемь. А было пятьдесят. Где остальные? Диана стояла в коридоре с открытым конвертом в руках. Ногти – длинные, острые, бордовый маникюр – пальцы только что пересчитали купюры с профессиональной скоростью. Глаза – сверху вниз. Антонина не сразу поняла, что происходит. А началось всё утром. Внуков привезли в девять. Данил носился по комнате, как лабрадор без поводка, – сшиб два стула и опрокинул стакан с карандашами. Агата тихо рисовала за столом, высунув язык от усердия. Диана забежала на пятнадцать минут – бросила пакет с вещами, чмокнула детей в макушки...

Ключи лежали на тумбочке в прихожей. Всегда лежали – пять лет, с тех пор как я купила эту машину. Брелок с синей ленточкой. Я повязала её в день покупки, потому что продавец в салоне сказал: «С почином!», а у меня не было шампанского – только эта лента от коробки с конфетами. А сейчас тумбочка была пустая. – Мам, я её продал, – сказал Вадим, даже не разувшись. Грязные кроссовки – белые, дорогие, тысяч за пятнадцать – оставляли следы на линолеуме. – Тебе она не нужна. Ты пожилая. Я стояла в дверях кухни с мокрыми руками...

Мы разводились красиво. По-взрослому. Без битья посуды и деления кастрюль по счёту. Сели на кухне, выпили чай и решили – всё. Двадцать лет. Хватит. – Ну это же логично, – сказал Валентин, размешивая сахар. – Люди меняются. Мы изменились. Зачем мучить друг друга. Я кивнула. Он был прав. Мы и правда изменились. Точнее – я думала, что знаю, как именно. Оказалось, что нет. * * * Валентин торговал помидорами. Двадцать два года, с двадцати шести лет. Центральный рынок, второй павильон, место напротив входа...

Конверт лежал в сумке между кошельком и пачкой салфеток. Пятьсот тысяч. Я пересчитала их дома дважды, стянула аптечной резинкой и убрала в белый конверт без подписи. Пятьсот тысяч – это шесть лет. Шесть лет я откладывала с каждой зарплаты по пять-семь тысяч. Повар в школьной столовой получает немного, но если не тратить на себя – копится. Мы с Анатолием откладывали на дачу. Маленький домик, шесть соток, чтобы на пенсии было куда уехать. Теперь дача лежала в белом конверте. И Анатолий об этом не знал...