Неукротимые дамы | Рассказы

– Клавдия, ну что это за холодец? Дрожит, как студень. Я же тебе сто раз объясняла – мясо надо на медленном огне, часов шесть. Нина Павловна ткнула вилкой в тарелку, поморщилась и отодвинула блюдо. Клипсы на мочках – жемчужные, те самые, которые она носила годами – качнулись, будто тоже выразили неодобрение. Я стояла у раковины и мыла бокалы. Горячая вода обжигала пальцы. Из зала тянуло запахом хвои и мандаринов – новогодний стол, 31 декабря, 2024-й год. За стеной играла музыка – Соня включила какую-то свою, подростковую...

– Приходи, посмотришь на настоящую женщину. Я перечитала сообщение трижды. Белые буквы на экране телефона, а под ними – фотография приглашения. Розовый картон, золотые вензеля. «Виталий и Амина приглашают вас разделить радость их торжества». И дата. Четырнадцатое июня. Двадцать шесть лет я была женой Виталия. А эта девочка знает его от силы полтора года. Руки у меня были сухие и спокойные. Ни дрожи, ни холода. Просто сухие руки пятидесятилетней женщины, которая стоит в коридоре метеостанции, держит...

– Кто там? – голос за дверью был сухой, без интонации. – Это я, Зинаида Павловна. Регина. Тишина. Две секунды, три, четыре. Потом замок провернулся. Свекровь стояла в проёме – в старом халате, с перевязанной левой щиколоткой, опираясь на косяк. Седая коса, уложенная кольцом на затылке, чуть сбилась набок. Видно, поправлять не стала. Или не смогла. – А, это ты, – сказала она. И отступила в коридор, не дожидаясь ответа. Ни «здравствуй». Ни «проходи». Ни «спасибо, что приехала». За пятнадцать лет я к этому уже привыкла...

– Валерия Дмитриевна, а вы уже освоили новую CRM? Или вам распечатать инструкцию покрупнее? Максим улыбнулся – не зло, а снисходительно, как улыбаются ребёнку, который пытается завязать шнурки. Планёрка, понедельник, девять утра. Весь отдел – одиннадцать человек – сидит вокруг длинного стола, и пахнет кофе из автомата и чьим-то сладким парфюмом. За окном июнь, солнце бьёт в жалюзи, полосы света лежат на бумагах. Я не ответила сразу, потому что прикидывала, стоит ли вообще. Тринадцать лет в этой...

- Выбрось это, - сказала мама. Она стояла у входа в банкетный зал, прижимая к груди сумочку. Серьги-кольца покачивались. Глаза сухие, губы сжаты. Я держала коробку. Обычную картонную коробку, перевязанную бечёвкой. Её только что вручила мне Алла – тётка по отцу, которую я видела в последний раз, когда мне было девять. - Нелли, я серьёзно. Выбрось. Двадцать лет. Двадцать лет я росла с одним словом вместо отца – «бросил». Мама произносила его так часто, что оно стёрлось, стало привычным, как обои в коридоре...

– Раиса, я на дачу. Один. Мне отдохнуть надо. Кирилл сказал это, не поднимая глаз от телефона. Стоял в прихожей, уже в куртке, рюкзак на одном плече. На кухне остывал борщ – я готовила два часа, думала, поужинаем вместе. Нарезала хлеб, достала сметану. А он уже обулся. Четыре года он так говорит. Каждые выходные – одно и то же. «Мне надо отдохнуть», «я один побуду», «ты же понимаешь». Я понимала – вернее, очень пыталась понимать, потому что за четверть века привыкла верить ему на слово. Мне пятьдесят два, и больше половины жизни я замужем...

Ключи от маминой квартиры лежали в кармане куртки уже третий день. Я доставала их каждое утро, клала на тумбочку у кровати и смотрела, хотя смотреть там было не на что. Связка лёгкая – два ключа на колечке с пластиковым брелоком. На брелоке выцветшая надпись: «Анапа, 1998». Мама возила нас туда, когда мне было восемнадцать, а Артёму – пять. Единственный отпуск на море за всё моё детство. На четвёртый день муж не выдержал. – Эля, ну поезжай уже. Чего тянуть. – Я и не тяну, – сказала я, хотя мы оба знали, что именно это я и делаю...

– Ты же понимаешь, Люция, что папа был уже не в себе, когда подписывал? Макар стоял в дверях кухни, заслоняя проход широкими плечами. Золотая цепь на расстёгнутом вороте рубашки подрагивала – он только что поднялся по лестнице, и дыхание ещё не выровнялось. Я промолчала. Поставила перед свекровью тарелку с огурцами и помидорами, вытерла руки о полотенце. В кухне пахло жареной картошкой, а за окном тянулся ноябрьский вечер – фонарь у калитки уже горел жёлтым. Пётр Ильич, мой свёкор, переехал к сестре в Калугу три года назад...

– Четыре тысячи двести, – Константин бросил на стол кассовый чек. – За сапоги. Детские. Ты серьёзно? Ася стояла в коридоре, прижимая к себе коробку. Новые зимние сапожки, тёмно-синие, с меховой подкладкой. На дворе двадцать пятое ноября, а старые уже треснули по подошве. – Это необходимость, – я не повысила голос. – У ребёнка ноги мокрые каждый день. – Необходимость? – он развалился на стуле, расставил локти. – А у меня, значит, деньги бесконечные? Я тут горбачусь, а ты тратишь. Как всегда. Как всегда...

– Так, тихо все. Я буду говорить, – Августа хлопнула ладонью по столу и обвела взглядом кухню. Четверо взрослых людей замолчали. Как по команде. Я сидела у окна, между Глебом и пустым стулом. Глеб положил руку мне на колено – не нежно, а предупреждающе. Мол, не начинай. Семь лет. Семь лет она вот так хлопает, и все затихают. С тех пор, как Таисия Петровна перестала вставать к плите и передала бразды старшей дочери, Августа решила, что вместе с половником ей достался и пульт управления семьёй. А я каждый раз сижу и сжимаю пальцы в кулак под столешницей...

– Готовить – единственное, что она умеет. Егор сказал это громко. Не мне – гостям. Откинулся на стуле, расставил локти, и на весь зал: – Нет, ну правда. Лера у нас – богиня кухни. Всё остальное – это уже я. Смех. Негромкий, неловкий. Светлана, моя подруга, опустила глаза в тарелку. Мама сжала салфетку. Папа кашлянул. Мой день рождения. Сорок семь лет. Двенадцать гостей за столом, который я накрывала с шести утра. И муж, который только что объяснил всем, кто я такая. Семь лет он это делает. Не каждый день – нет...

– Тамарочка, ну ты бы хоть пол протёрла перед приходом гостей, – Фаина Борисовна стянула перчатки у порога и провела пальцем по обувной полке. – Пыль. Опять пыль. Я промолчала. Поставила её мокрые сапоги на нижнюю полку – холодная кожа обожгла пальцы. Выпрямилась. В прихожей пахло тающим снегом и её духами, густыми, сладковатыми, от которых даже обои, кажется, пропитались. За спиной гудел чайник, Алиса гремела посудой на кухне, а свекровь уже шла мимо меня в комнату – свою комнату, бывшую детскую, которую она заняла пять лет назад...