Наследство

– Мам, тебе же тяжело с двумя квартирами. Давай я одну возьму на себя. Игорь сидел за моим кухонным столом и намазывал масло на хлеб. Ровным слоем, до самых краёв, без единого пропуска. Он всегда так мажет. С детства. Идеально. Как будто корка хлеба – это документ, который надо подписать без помарок. – Я справляюсь, – сказала я и поставила перед ним чашку с чаем. – Мам, ну подумай. Бабушкина квартира пустая, только арендаторы. Возня, ремонт, коммуналка. Зачем оно тебе? Бабушкина квартира не пустая...

– Татьяна Михайловна, вы понимаете, что подписываете? – нотариус смотрел на меня так, как смотрят на человека, который собирается прыгнуть с моста. – Долг пять миллионов сто двадцать тысяч рублей переходит к вам вместе с имуществом. Квартира оценена в три миллиона четыреста. Разница – почти полтора миллиона чистого минуса. Вы это понимаете? Я сказала: да, понимаю. За моей спиной сестра Людмила выдохнула так громко, что секретарша у двери подняла голову. Племянник Артём – сын покойного Геннадия – ушёл ещё в коридоре, не дождавшись конца оглашения...

– Мам, или я, или твои кошки. Выбирай. Лена стояла в прихожей, не разуваясь. Руки скрещены на груди, подбородок вперёд – точь-в-точь как отец, когда злился. Из комнаты на неё смотрели четыре пары глаз: рыжий Кузьма с подоконника, чёрная Багира с кресла, трёхцветная Маруся из-под стола и серый Тихон с холодильника. Четыре кошки. Моя дочь. И ультиматум. – Лена, разуйся, – сказала я. – Пол холодный. – Мам, я серьёзно. Или избавляешься от кошек – или я больше не приезжаю. И внуков не привожу. Мне шестьдесят три года...

– Мам, одной тебе тут много. Павел стоял в коридоре и смотрел не на меня – на стены. На потолок. На дверные проёмы. Взгляд оценщика, не сына. Я этот взгляд узнаю – он так на товар смотрит. На стройматериалы в своём складе. Прикидывает метраж, считает стоимость. Мне семьдесят четыре года. Я живу в этой квартире тридцать два года. Трёхкомнатная, четвёртый этаж, окна во двор. Под окном – каштан, который мы с Колей посадили в девяносто четвёртом, когда въехали. Коля – мой муж – умер семь лет назад. С тех пор я живу одна...

– Здравствуй, Люда. Давно не виделись. Она стояла на пороге – в пальто с меховым воротником, сумка кожаная, каблуки. Духи – терпкие, дорогие, от них у меня тут же зачесалось в носу. Двадцать лет не виделись, а я первым делом подумала про духи. – Здравствуй, Рита, – сказала я. Сестра. Старшая. Шестьдесят три года. Последний раз я видела её на похоронах отца – в две тысячи шестом. Она тогда приехала из Петербурга, постояла у гроба двадцать минут, не плакала, бросила горсть земли и уехала вечерним поездом...

– Тётя Адочка, ну мы же родные люди. Не чужие какие-нибудь. Голос Игоря в трубке был сладким, как варенье, которое слишком долго стояло на полке и засахарилось. Я держала телефон у уха и смотрела в окно на свою старую вишню. Четыре года я не слышала этого голоса. Четыре года ни звонка, ни открытки на день рождения, ни сообщения на Новый год. А тут вдруг – родные люди. – Слушаю тебя, Игорёк, – сказала я ровно. – Мы со Светкой соскучились. Подумали – а чего это мы тётю забыли. Хотим в гости. На дачу можно? Светка детство там вспомнить хочет...