Мастерская душ: пишем жизнь на страницах

В Мастерской принято думать, что первая любовь — это не к человеку. Это — к той версии себя, которой мы становимся, когда на нас смотрят их глаза. Это любовь к собственному отражению в чужом восхищении. Моего отражения звали Вова. Отличник. Первый парень в классе. Обладатель такой ясной улыбки, что, казалось, он знает ответы на все вопросы мира, включая те, что я сама себе ещё не задала. Мы сидели за соседними партами. Моя вселенная тогда делилась на «до урока» (когда можно с ним перемолвиться словом) и «после урока» (когда можно было анализировать каждое это слово)...

Я до сих пор так делаю. Если позади слышу шаги в тёмное время суток — останавливаюсь. Делаю вид, что что-то ищу в сумке. И пропускаю человека вперёд. Пусть идёт. Пусть его спина будет перед моими глазами. Только так я могу дышать. Почему? Всё из-за одной украденной шапки. Тридцать три года назад. Это была не просто шапка. Это была мечта. Норковая, пушистая, невероятно тёплая. В 19 лет это был знак того, что ты — почти взрослая, что ты — красивая. Родители, работавшие в совхозе, не могли её купить...

Сегодня я надела бабушкин халат. Тот самый, ситцевый, в мелкий цветочек, который она носила по утрам, когда варила кашу. Он пахнет не стиральным порошком, а временем. И чем-то ещё — остывшим чаем, домашним покоем, безопасностью. Я засунула руки в карманы. Глубокие, просторные. Правая рука нащупала в углу что-то маленькое, круглое и твёрдое. Пуговица. Самая обычная. «Копеечная», как говорила бабушка. Белая, с четырьмя дырочками. С одной стороны — чуть потёртая, будто её пытались отпороть не слишком аккуратно...

В Мастерской принято думать, что душа открывается не глазам. Она открывается слуху. Иногда достаточно одного слова. Одного тембра. Одного вздоха в трубке. Чтобы в твоём внутреннем пространстве, там, где тихо и пыльно, внезапно распахнулась дверь. И вошёл свет. Не слепящий. А тёплый, бархатный, обволакивающий. Со мной это случилось в самый обычный вторник. Сначала Сообщение. Поздравление с прошедшими праздниками. А в среду Звонок. Цифры с чужого кода. «Добрый день», — сказал он. И всё. Всё оборвалось...

План был чудовищно прост и так же чудовищно опасен. Пока Элиф, бледная, но непоколебимая, назначала встречу Эмиру в больничном кафе, Адам пробирался в палату интенсивной терапии. Он использовал пропуск Керема и знание смен — сейчас был час после обхода, персонала минимум. Он стоял над своим телом. Теперь оно не казалось ему чужим. Оно было брошенной крепостью, которую враг готовился взять штурмом. На мониторах по-прежнему мерцали ровные, убаюкивающие линии. Жив. Я ещё жив там. Из кармана он вынул флакон, взятый в кабинете Эмира...

Утро понедельника наступило, как приговор. Адам не спал. Он провёл ночь, изучая цифровые следы Керема, находя всё новые нити заговора: фиктивные счета, переписку с подставным аудитором, черновик завещания, где Элиф упоминалась как «недееспособная» при «умелом руководстве опекуна». Теперь он сидел в своей же гостиной, в кресле, которое всегда было его, и чувствовал себя непрошеным гостем. Элиф стояла напротив, у камина. Она выполнила угрозу — на столе лежал её телефон с запущенным диктофоном. Между ними, как обвинители, лежали флакон и распечатки переписки с Эмиром...

Три дня. Семьдесят два часа, чтобы предотвратить медицинское убийство. План Адама был безумен, но иного выбора не было: проникнуть в кабинет Эмира ночью и найти доказательства — препарат, записи, что угодно. Он действовал на автопилоте, используя мышечную память тела Керема: уверенная походка, расправленные плечи. Код от служебного входа, найденный в заметках, сработал. Клиника погрузилась в сонное, дезинфицированное безмолвие, прерываемое лишь тихим гулом холодильников. Каждый скрип его собственных шагов по линолеуму отдавался в висках громом...

Адам шёл в больницу с холодной решимостью. Он изучил расписание доктора Эмира — сегодня у него было дежурство. Нужно было поговорить с ним, но не как сообщник, а… как напуганный, возможно, начинающий мучиться совестью соучастник. Сыграть на его жадности и страхе. Он нашёл его в маленьком, но уютном кабинете. Эмир был молод, с добрыми, усталыми глазами, которые сразу вызывали доверие. Идеальная маска, — подумал Адам с ненавистью. — Керем-бей! Какая неожиданность, — Эмир улыбнулся, но в глазах не было тепла, только настороженность...

Встреча с таинственным сообщником оставила в душе Адама ледяной осадок. Он понял, что время не просто утекает — его целенаправленно отравляют. Чтобы действовать, нужно было понять мотивы. Кто этот человек? Что связывает его с Керемом? И главное — как глубоко проросли корни заговора? Ключом, как он подозревал, была мать Керема. Та самая, в переписке с которой были странные намёки. Айше-ханым. Властная, амбициозная женщина, которая всегда смотрела на их дружбу свысока и, как он сейчас понимал, возможно, видела в Адаме не друга сыну, а препятствие...

На следующий день Адам проснулся с чётким планом. Он должен был перестать быть «другим» Керемом в глазах Элиф и стать… кем-то третьим. Кем-то, кто вызовет в ней не отторжение, а любопытство. Кто напомнит ей об Адаме, но не прямо, а через тонкие, почти невидимые нити. Он пошёл на их старую дачу, за городом. Там, на чердаке, хранились коробки с вещами из их студенческих лет. Керем знал о существовании этого места, но вряд ли часто туда наведывался. Адам же знал каждую щель. В пыльной картонной коробке с надписью «Универ» он нашёл то, что искал: потрёпанный томик турецких сказок...

Вернувшись в холодный лофт Керема, Адам почувствовал себя в логове зверя. Каждый предмет здесь — дизайнерский стул, дорогая аудиосистема, абстрактная картина на стене — дышал чуждой эстетикой, эстетикой человека, который всегда следил за тенденциями, но не имел своего сердца. Теперь это была его тюрьма. Сообщение от неизвестного номера жгло его сознание. «Нашего бедного Адама». Кто это? Партнёр? Друг? Сообщник в подлых планах? Он взял телефон Керема, этот гладкий чёрный прямоугольник, хранящий все яды...

Машина Керема мчалась по заснеженным улицам, будто пытаясь убежать от самого себя. Отражение в зеркале заднего вида было чужим, но теперь в этих глазах горел знакомый огонь — огонь ярости и отчаяния Адама. Он ехал в больницу. Туда, где лежал он. Где должно было быть его настоящее «я». Дорога была похожа на путь сквозь сон. Рекламы, люди, снег — всё имело призрачную, невесомую текстуру, как будто он смотрел на мир сквозь толстый слой льда. Он думал о фотографии в телефоне Керема. Эта картинка с медового месяца… Она была не просто сохранена...