Мастерская душ: пишем жизнь на страницах

В Мастерской принято думать, что первая любовь — это не к человеку. Это — к той версии себя, которой мы становимся, когда на нас смотрят их глаза. Это любовь к собственному отражению в чужом восхищении. Моего отражения звали Вова. Отличник. Первый парень в классе. Обладатель такой ясной улыбки, что, казалось, он знает ответы на все вопросы мира, включая те, что я сама себе ещё не задала. Мы сидели за соседними партами. Моя вселенная тогда делилась на «до урока» (когда можно с ним перемолвиться словом) и «после урока» (когда можно было анализировать каждое это слово)...

Я до сих пор так делаю. Если позади слышу шаги в тёмное время суток — останавливаюсь. Делаю вид, что что-то ищу в сумке. И пропускаю человека вперёд. Пусть идёт. Пусть его спина будет перед моими глазами. Только так я могу дышать. Почему? Всё из-за одной украденной шапки. Тридцать три года назад. Это была не просто шапка. Это была мечта. Норковая, пушистая, невероятно тёплая. В 19 лет это был знак того, что ты — почти взрослая, что ты — красивая. Родители, работавшие в совхозе, не могли её купить...

Сегодня я надела бабушкин халат. Тот самый, ситцевый, в мелкий цветочек, который она носила по утрам, когда варила кашу. Он пахнет не стиральным порошком, а временем. И чем-то ещё — остывшим чаем, домашним покоем, безопасностью. Я засунула руки в карманы. Глубокие, просторные. Правая рука нащупала в углу что-то маленькое, круглое и твёрдое. Пуговица. Самая обычная. «Копеечная», как говорила бабушка. Белая, с четырьмя дырочками. С одной стороны — чуть потёртая, будто её пытались отпороть не слишком аккуратно...

В Мастерской принято думать, что душа открывается не глазам. Она открывается слуху. Иногда достаточно одного слова. Одного тембра. Одного вздоха в трубке. Чтобы в твоём внутреннем пространстве, там, где тихо и пыльно, внезапно распахнулась дверь. И вошёл свет. Не слепящий. А тёплый, бархатный, обволакивающий. Со мной это случилось в самый обычный вторник. Сначала Сообщение. Поздравление с прошедшими праздниками. А в среду Звонок. Цифры с чужого кода. «Добрый день», — сказал он. И всё. Всё оборвалось...

План был чудовищно прост и так же чудовищно опасен. Пока Элиф, бледная, но непоколебимая, назначала встречу Эмиру в больничном кафе, Адам пробирался в палату интенсивной терапии. Он использовал пропуск Керема и знание смен — сейчас был час после обхода, персонала минимум. Он стоял над своим телом. Теперь оно не казалось ему чужим. Оно было брошенной крепостью, которую враг готовился взять штурмом. На мониторах по-прежнему мерцали ровные, убаюкивающие линии. Жив. Я ещё жив там. Из кармана он вынул флакон, взятый в кабинете Эмира...