Рассказы о несуществующей жизни

Через неделю он появился на пороге «Астры». Вошел неуверенно, ссутулившись, словно боясь задеть какие-нибудь хрупкие стебли. В магазине пахло влажной землей, зеленью и сладковатым, пьянящим ароматом гиацинтов. –Мне… мне нужен букет, – произнес он, глядя куда-то в район витрины. Лилия сразу узнала его. Узнала по этой осаночке вечно обиженного жизнью человека. –Конечно, – сказала она, откладывая секатор. – Какой повод? Для кого? Он помолчал, глотая воздух. Сказать «на могилу» – значит произнести это вслух...

Бывают люди, чья жизнь напоминает изящно составленный букет. Всё на своих местах, каждый цветок подчеркивает соседа, зелень оттеняет, ленточка связывает. А бывают – чья жизнь похожа на охапку сена, брошенную в углу сарая. Солома торчит в разные стороны, пахнет пылью и чем-то давно прошедшим, и в целом непонятно, зачем это всё, но выбросить жалко. Лилия, хозяйка цветочного магазина «Астра», безусловно, относилась к первой категории. Её мир был миром форм, красок и ароматов. Она верила, и не без оснований,...

Прошло несколько месяцев. Их агентство, которое Мирослава назвала «Смысл», располагалось в небольшом, душном офисе на окраине города. Они сидели на старой, скрипящей мебели, пили дешевый растворимый кофе и пытались доказать миру, что их идеи чего-то стоят.  Мир не спешил им верить. Клиенты, которых они находили, в основном были такими же романтиками, как и они сами, — маленькие стартапы, местные художники, которым нечем было платить.  — Мы не можем жить на одних только «спасибо», мы так прогорим, — сказала Мирослава однажды вечером, когда они сидели в офисе, считая последние копейки...

Презентация прошла, как и все в их офисе, — быстро и сумбурно. Мирослава, которая до этого была замкнутой и угрюмой, превратилась в оратора. Она говорила о своей концепции с такой страстью, что даже Саныч был поражен.  Иван Петрович слушал. В его глазах читалась смесь непонимания и раздражения. Он смотрел на нее, как на безумную, которая предлагает вместо золота — воздух.  — Это все, конечно, очень… красиво, — сказал он, когда она закончила. — Но… это не продает. Понимаете? Не продает. Мы не галерея, Мирослава, мы — бизнес...

Однажды, во время короткого перерыва, Саныч, не глядя на Мирославу, поставил перед ней чашку с дымящимся кофе. — Я заметил, ты любишь много сахара, — сказал он, возвращаясь к своему столу. Мирослава посмотрела на чашку с удивлением. Никто никогда не обращал внимания на такие мелочи. Она молча взяла чашку и сделала глоток. Кофе был крепким, сладким, и, что самое главное, тёплым. Она почувствовала, как тепло разливается по её ледяным ладоням, и, впервые, ей захотелось поделиться чем-то личным. — Знаете, — тихо сказала она, не поднимая глаз...

Александр Борисович, или просто Саныч, давно уже не строил никаких планов. Его жизнь в рекламном агентстве «Креатив-Квадрат» в начале двухтысячных текла по заданному руслу, и он относился к ней с безмятежным равнодушием. В кармане его помятого пиджака, среди мелочи и карандашных огрызков, лежал скомканный эскиз. Ему было лет десять, этому эскизу. На нем был нарисован маленький мальчик с игрушечным слоном и подпись: «Найди своего друга». Это была его первая, и, как он думал, последняя, по-настоящему...

Следующей попыткой стала работа курьером. «Хотя бы не придется сидеть всю ночь, главное — скорость и пунктуальность», — подумал он, заполняя анкету в приложении. Оказалось, что это было наивное заблуждение. Первый же заказ он опоздал доставить на сорок минут. По дороге, остановившись у старого дуба в парке, он глубоко задумался. Дерево, в отличие от человека, просто есть, не задаваясь вопросами о смысле своего существования. «Дуб не рефлексирует о своём бытии, — размышлял он. — Он просто проявляет себя, не испытывая тревоги или заботы о том, кем ему быть...

Иван Яковлевич проснулся от странного ощущения — в комнате было слишком тихо. Тридцать пять лет в институте — сначала аспирантом, потом доцентом, наконец профессором философии — приучили его к утреннему гулу коридоров, смеху студентов за дверью кафедры. Теперь даже сосед за стеной, обычно начинавший свой день с бранных криков, сегодня молчал — будто в насмешку. Он лежал, вслушиваясь в эту непривычную тишину, и ловил себя на мысли, что в ней есть что-то зловещее, как в той самой «зловещей тишине», о которой писал Хайдеггер, описывая экзистенциальную тревогу перед лицом Ничто...

Деревня, когда мне было десять, казалась целым миром, до которого мы с дедом добирались, словно до Луны — на перекладных. Автобусы, маршрутки, попутки, электрички… каждый вид транспорта приближал нас к цели, пока последний километр не становился самым живописным. Пыльная дорога после дождя размокала, превращаясь в липкую тропу, по которой мы шли, с трудом вытягивая ноги из густой глины. Она хлюпала под сапогами, будто живая, а на подошвах налипали комья, тяжелые, как память о тех местах, где уже не ступить ногой...

Я, потрёпанный, с ободранным корешком учебник по химии за восьмой класс, видел в своей жизни не то что многое, а, я бы сказал, всё. Мои страницы, когда-то девственно белые, теперь пожелтели от времени и бесчисленных прикосновений: некоторые из них склеены вареньем, другие — слезами. За десять с лишним лет я стал чем-то большим, чем просто сборник формул. Я стал летописцем, немым свидетелем многих судеб, которые проходили через этот интернат. Интернат… Это было место, где время, казалось, текло...

Утро в овощном отделе пахло не свежестью, а бесконечным, утомляющим повторением. Вот снова эта мятая пачка картошки, вот яблоки, глядящие пустыми боками, и чьи-то сморщенные пальцы, проверяющие помидоры на спелость. Мои мечты, если они ещё были живы, прятались где-то глубоко, как скисшее яблоко в дальнем углу холодильника — незаметное, пока не начнёт пахнуть. Иногда, в короткой тишине между покупателями, я чувствовал себя не винтиком, а скорее грязным отпечатком на чужом конвейере — движущимся только потому, что его никто не стёр...

Музей просыпался, как старый пес — нехотя, с хрустом суставов. Сначала скрипели половицы, потом, с опозданием на полчаса, включались лампы под потолком, их свет дрожал, будто музей боялся яркого дня. Даже пыль здесь оседала медленнее, чем в других местах — словно время в залах №5–7 текло гуще, как засахарившийся мед. Наконец, я входил в своё царство — зал №7, «Крестьянский быт и дворянский уклад XIX века». Работа смотрителя — не трудная, не тяжёлая. Простая. Стоишь, смотришь, чтобы никто ничего не трогал...