Улыбка на краю слёз

Харроу-Брук — городок, который, казалось, остановился в прошлом веке. Узкие улочки с трещинами в асфальте, деревянные дома с облупившейся краской, качающиеся фонари, где каждая лампочка тускло мерцала в вечернем тумане. Здесь все знали друг друга, и никто не сомневался, что завтра будет таким же, как вчера. Джо Хендрикс жил в Харроу-Бруке всю свою жизнь. Он знал каждую дверь, каждое окно, каждый запах этого места — запах влажной земли, старой бумаги и свежего хлеба из булочной миссис Морган. Каждый...

Маша сидела за старым кухонным столом, который скрипел на каждом движении. Летом, когда за окнами светило солнце, на столе играли тёплые пятна света, но сейчас, в предвечернем полумраке, всё казалось серым и немного уставшим. Она перебирала карандаши, а мама стояла у окна и говорила тихим, усталым голосом. — Ремонт опять откладывается, — сказала мама. — Денег нет, а окна уже пропускают дождь, трубы — постоянно шумят... Всё так сложно, Машенька. Маша слушала, но не говорила. Ей было всего девять лет, и она знала: взрослые разговоры — это что-то, что ребёнку нельзя трогать слишком близко...

Уважаемые читатели, я вам вот что скажу: бывают люди молчаливые, бывают — говорливые, а бывают такие, как Маргарита Аркадьевна Пискарёва, вдова, 62 лет, методистка на пенсии, у которой рот отдыхает исключительно ночью и то — если не приснился ведущий новостей. Живёт она одна, в трёхкомнатной квартире — хотя по справедливости сказать, в одной комнате живёт, а две как музей: там у неё горка, статуэтки «подарки из Египта» (хотя на самом деле с рынка), и занавесочки кружевные, которые стираются исключительно по нечетным месяцам, в строго определённое утро...

В доме номер шесть по улице Малой Песчаной жила дама по фамилии Крупина. Звали её Валентина Сергеевна. Она работала бухгалтером в товариществе с ограниченной ответственностью «СеверПродукт» и носила плащ болотного цвета с широкими плечами. В восемь вечера она ужинала — обычно гречкой с тушёнкой, в девять — поливала фикус и смотрела в окно. Фикус звался Васькой и, по наблюдению хозяйки, реагировал на перемены температуры и на смену квартальных отчётов. Каждый понедельник, ровно в девять часов вечера, снизу доносилась музыка...

Иван проснулся поздно и, не вставая с кровати, долго смотрел в потолок. Вчерашний дождь разбил тишину улицы на мелкие, ровные капли, которые теперь медленно высыхали на стекле окна. В комнате пахло сыростью и пылью, а старый будильник, как обычно, молчал — слишком давно Иван забыл о том, что ему надо куда-то идти. Безработица стала ему тяжким грузом — не от бедности, а от беспомощности. Вчера вечером он вновь пробежал глазами объявления, листал сайт с вакансиями и едва не уснул над клавиатурой, пока писал резюме...

Парк в этом районе был не лучший — дорожки потрескавшиеся, клумбы кое-где заросли лебедой, а скамейки порой скрипели так, будто просили оставить их в покое. Но всё равно тянуло сюда. Особенно летом. Лёгкий ветер носил обрывки разговоров, стряхивал с деревьев тополиный пух и развевал юбки молодым мамам, что толкали перед собой коляски с дремлющими младенцами. В тени, на лавках, зевали старушки, влюблённые юнцы спорили о футболе, а дети с криками носились мимо цветников, не замечая табличек: «По газонам не ходить»...

Торговый центр шумел, как чайник, забытый на плите: то вскипит людская гомонка, то спадёт до ворчания тележек по плитке. В воздухе пахло чем-то неуловимо искусственным — ароматизаторами, пластиком и жареным картофелем. Иван Сергеевич, человек сорока с небольшим, вошёл неуверенно, как будто извиняясь. Он остановился у входа, поправил ворот рубашки, нащупал в кармане список — свернул обратно. Нет, не список — чек с бензоколонки. Список остался на столе, рядом с миской, в которой лежал вчерашний бутерброд с колбасой, начатый и забытый...

Меня зовут Ваня. Не знаю, как у вас, а у меня каждый день — как отдельная комедия ошибок. Вот вчера, например, забыл ключи дома. Не просто забыл — положил их в карман, который не существует. А когда понял, что стою под дверью с сумкой, полной всего, кроме нужного, решил, что пора что-то менять. Кофе? Тот самый ароматный, в который я верю с утра. Сегодня он предательски выскользнул из рук и осел прямо на мою рубашку. Не на поднос, не на стол — а на рубашку. Ну, хоть запах хороший. А в метро — я, как всегда, решил проверить закон всемирного тяготения на прочность собственной обуви...

Сцена — она, знаешь ли, как женщина с прищуром. Вся в блёстках, вся зовёт... А пахнет — гримом, потом и пылью. Старой. Такой, что ещё от номеров, где выступали под живую музыку и без фонограммы. Времена — были. Но закончились. Теперь всё сияет. Свет, глянец, улыбки на триста ватт. А за сценой... кулисы. А там — уже не сияние, а слабый свет лампочки над зеркалом, дрожащие руки у новичков и спокойные — у тех, кто больше ничего не ждёт. Шум — только у тех, кто надеется. Остальные — тихие. Они уже поняли: тут, если кричишь, значит, хочешь спрятать тишину внутри...

В кухне пахло молоком, детской кашей и немного — гарью. Каша, как водится, подхватила снизу — отвлеклась на мультики. — Маша, ну ешь быстрее, — сказала я, отставляя кастрюлю и дуя на ложку. — Остынет — уже невкусно будет. Маша сидела, завернув ноги в узел под табуретом, и водила ложкой по тарелке. На экране планшета бежал заяц, а за ним — волк. Беззвучно, потому что папа ещё спал. У него была ночная смена, и теперь он лежал в спальне, накрывшись с головой, будто бы зимует. Я посмотрела на часы. Пальто всё ещё не застёгнуто, сапог одет только один...

Был вечер, неуютный, с сыростью. Та самая поздняя осень, когда листья валяются по земле, будто чужие письма, давно потерявшие адресатов. Павел Еремеевич, владелец мебельной лавки на углу Мещанской и Малой Козихи, вышел покурить — не от нужды, а скорее от скуки. Покупатели днём были, но не те, у кого душа нараспашку, а те, кто сует купюры, просят скидку и уходят с видом победителей. На улице пахло мокрой фанерой, шинельной тканью и угольками, кто-то, видно, жёг прошлогодние счета. Павел прикурил и лениво оглядел двор...

Сначала были лекции. Они проходили по утрам, сразу после росы. Курица Милашка взбиралась на старую перевёрнутую кадку и начинала «курлыкать» особым образом: с паузами, с интонацией, с непонятной, но уверенной интонацией, как будто читала стихи Омара Хайяма на курином. Остальные куры слушали. Петух сперва возражал — вставал в позу, пытался кричать поверх лекций, но однажды Милашка просто повернулась к нему и… взглянула. Долго. С пониманием, но строго. И он заткнулся. И с тех пор вёл себя смиренно, даже кокетливо...