Запретное и настоящее

Тряпка еще не просохла. Я помню, как она хлюпнула, встретившись с её наглой, напомаженной физиономией. Хлюпнула — и на секунду в прихожей стало очень тихо. Знаете, бывает такая тишина? Не перед грозой, а в эпицентре взрыва, когда уже рвануло, но звуковая волна ещё не догнала...

Я узнала, что моя лучшая подруга — тайный агент моей свекрови Снаружи играла музыка, гремели тосты, моя свекровь Нина Павловна только что сказала речь, в которой назвала меня «дочерью, которую она всегда хотела». Гости аплодировали. Мой муж Дима прослезился. Моя лучшая подруга Катя, которая стояла рядом со свекровью, держала её под руку и улыбалась. Я вытирала тушь, которая потекла от слёз счастья. Я была счастлива. Я выходила замуж за любимого. Моя лучшая подруга была рядом. Свекровь меня обожала...

Свекровь выживала меня из дома восемь лет — и муж помогал ей молчанием, пока я не ушла с ребёнком. Просто тогда я ещё этого не знала. Думала, что усталость — это нормально. Что холод в глазах мужа — от работы. Что его мать, Нина Павловна, — просто заботливая женщина, которая любит своего сына чуть больше, чем принято. Я ошиблась во всём. Адвокат сидел напротив, листал наши с Димой совместные фото, которые я принесла как доказательство того, что «семья была счастлива». Дурак. Я была дурой. Он посмотрел...

Я не хотела заходить. Голова раскалывалась так, что каждое движение отдавалось тупой пульсацией в затылке. Температура поднялась ещё утром — тридцать семь и восемь, я мерила три раза, надеялась, что ошиблась. Но градусник врал редко. Андрей, мой муж, обещал забрать Вовку, но в три часа позвонил: «Задержусь, срочный проект». Он всегда задерживался. Последние четыре года — особенно. Я перестала спрашивать почему. Я перестала спрашивать вообще много чего. Я припарковалась у знакомого серого здания с пластмассовыми горками на участке...

Они назвали меня сумасшедшей, чтобы отобрать моего сына — но я вышла из белой комнаты и разрушила их жизнь до основания Врач сказал это спокойно, даже буднично, словно сообщал, что на завтра ожидается дождь. — У вас, Анна Сергеевна, параноидная шизофрения. В стадии обострения. Я сидела в белом кабинете с выцветшими обоями и слушала, как гудит люминесцентная лампа под потолком. Рядом, положив мятые руки на колени, восседала моя свекровь, Людмила Петровна. Она старалась выглядеть озабоченной, но в уголках губ пряталась едва заметная улыбка...

— Надень это. Андрей бросил юбку на кровать. Чёрную. Кожаную. Длиной — мама не горюй. Вера даже не знала, где он её взял. Сама бы она такое в жизни не купила. — Нет, — сказала она, даже не повернувшись от шкафа...

Я стою босиком на холодном кафеле, и это единственное, что не даёт мне взлететь на потолок от ярости. Рука моя сжимая половник. В кастрюле булькает овсянка на воде. Вторая, на молоке, для детей, уже остывает на соседней конфорке...

— Ты спишь с ней? Вопрос повис в воздухе. Я замер с кружкой у губ. Кофе обжёг язык, но я даже не почувствовал. — Что? — Я спросила: ты спишь с ней? — Даша стояла напротив, опершись спиной о холодильник...

— Ну что ты орёшь? — голос Игоря в трубке был спокойным, даже ленивым. Таким спокойным, что хотелось разбить телефон об стену. — Я тебе ничего не должен. Ни тебе, ни ему. — Он тебя восемь лет папой называл! — заорала я в трубку, уже не стесняясь...

— Ты хоть понимаешь, что ты сделал? — мой голос разнёсся по прихожей так, что лопнула тишина. Я даже не узнала его — чужой, хриплый, с металлической ноткой, которую раньше слышала только в чужих ссорах...

— Ты совсем уже, Миша?! Мой голос разнёсся по школьной учительской так, что замерла даже Вера Павловна, которая никогда ни на что не реагирует, потому что у неё стаж сорок лет и нервная система выкована из арматуры...