Свадьба была на завтра. Венок уже сплетён — из полевых цветов, с узкими красными лентами, что мать берегла для неё с самого детства. Дарья сидела на лавке, примеряла его перед серебряным зеркальцем, и сердце её пело...
Год выдался голодным. Лето всё дождями вымочило, остатки урожая градом побило, а коровы в семье отродясь не водилось — дорогое удовольствие.
Хлеб съели ещё по осени, картошку выскребли из подпола к Рождеству, а к масленице и квашеная капуста кончилась...
Мартовский воздух затяжкой сводит с ума.
Нет, в нём совсем не нежность и там нет тепла.
Метит сосулькою в сердце, плачет, кричит…
Если б не боль, поверил бы, что я убит.
На самом краю деревни, что липла ущербным боком к лесу, стоял дом, посеревший от времени. Словно больной старик, с годами согнувшийся в три погибели, с щербатыми брёвнами-костями, изглоданными солнцем и временем, поедаемый древесными короедами...
Катится солнце, царапая нежные грани,
Теплится воздух, разбавленный первым дождём.
Слишком поспешным у нас получилось прощанье,
Плачем капелью, но чувствуем оба , что лжём.
В деревеньке Костлявое никто не умирал своей смертью — все уходили по обмену или просто терялись. Был человек, да весь вышел: кто в дверь, а кто из себя, — и обратного пути никто не сыскал. Так говорила старая Ненила, последняя знахарка, хранившая счёты с миром и с лесом...