Проза

Лето выдалось необыкновенно щедрым на солнце и на обилие душистых трав в полях, пахнущих мёдом. Вот только канун праздника Ивана Купалы обещал удивить непогодой. Небо, обычно ясное и светлое, ныне переливалось словно жар в печи, предвещая грозу. Воздух был густой и сладкий от цветущих лугов. Катерина то и дело подходила к окну и смотрела вдаль, на широкое поле, где травы перекатывались волнами, послушные воле ветра. Она чувствовала в груди смутное и непонятное томление — словно для полного вздоха не хватало воздуха...

Семья — как нить с бусинами. Крепкая, кручёная, но не бесконечная. На одном конце — узелок-начало: прабабушки, дедушки. Дальше — бабушки, родители… Мама и папа. А на другом конце — иголка, что подхватывает и ведёт нить дальше. Я помню, как на нитке было много бусин до меня. Они грели, закрывали собой. А мама была самой тёплой и яркой из них. Но время неумолимо: узелок памяти ветшает, и бусины одна за другой соскальзывают в прошлое. Сначала далёкие предки, потом ближе, роднее… И вот ушла мама....

Рябины гроздья алых бусин На шелковую нить судьбы, С волненьем девушка надела, Заслышав свадьбы бубенцы... Тишина в доме была по-настоящему звонкой и хрупкой, словно первый лёд. Аксинья стояла у окна, её пальцы перебирали нитку алых бусин на шее. Бусины были тёплыми, гладкими, точно живые. Это тепло рождало в памяти давний образ: седая голова батюшки, склонённая над ней. Аксинья помнила тот день, когда ей исполнилось десять. Тогда батюшка подозвал её, взял за подбородок ладонью, шершавой от работы, и сказал тихо: «Пришла пора, Аксиньюшка»...

На дворе вторник... но приходится ломать систему, отправляя импульс непроснувшемуся мозгу, что сегодня, как бы, понедельник. Пока он там пытается вспомнить обрывки взлохмаченного сна, я ему под этот шумок и подсовываю свою правду. А почему «взлохмаченного»? Вопрос прямо с языка сняла. Да потому что... когда живёшь в мире, где верховодят две полоумные кошки, сон автоматически превращается в кошмар. Вот как сегодня. Этим «идиоткам» что-то привиделось в их ночных бдениях. И мимолётная стычка (такие...

Пал Глебыч был особенным. Он это знал без всяких там "сомнений". Просто однажды, впервые открыв глаза и окинув взглядом мир, его окружавший, он осознал: жить из-за своей незаурядности ему будет трудно. При этом он был ещё и чертовски красив. Его гордый профиль украшало аристократическое, необычное пятно, начинавшееся у основания острого, с горделивым изгибом носа и убегавшее вверх. А то, что профиль у него был поистине орлиный, в этом он не сомневался — отражение врать не умело. И тут уж, хоть в профиль, хоть в анфас, вид был царственный...

Машка всегда верила в приметы — вот сколько себя помнила, столько и несла в себе эту веру. Верила в классику, но с годами довела её до абсурда, подкрепляя свою веру любым подходящим случаем из жизни. Поэтому любая неудача, постигавшая её близких, неизменно сопровождалась её трагическим: «А я вам говорила!» — Помнишь ту чёрную кошку? — начинала она, складывая руки крестом. — Нет, ты не смотри так, она не просто тебе дорогу перебежала, сам говорил, что именно слева направо! Вот если бы наоборот —...