Мы из Сибири

Зимний день в тайге короткий и суровый. Солнце лишь ненадолго поднимается над вершинами старых елей, и уже к вечеру лес снова погружается в холодную синеву сумерек. Снег лежит глубоким и тихим ковром, мороз крепчает, и каждый шаг по тропе слышен далеко вокруг. В этот день охотник возвращается к своей небольшой избушке после долгого перехода по заснеженному лесу. На ремне за плечами — добытый северный олень. Мясо у него тёмное, плотное, с тонким ароматом северных трав и мха. Такое мясо не терпит спешки, оно любит медленный огонь и долгую готовку...

Зимой лес становится жёстким и требовательным. Там, где осенью было изобилие, остаётся только снег, промёрзшая земля и редкие источники пищи. Для кабанов этот период — один из самых сложных. В отличие от многих животных, они не могут питаться корой или лишайником. Их корм — под землёй, под снегом, и чтобы его добыть, нужно постоянно работать. Кабаны не живут поодиночке. Зимой они держатся группами — так называемыми стадами, где есть чёткая структура. Взрослые самки ведут молодых, задают направление движения, выбирают места для кормёжки и отдыха...

Осень в горах всегда приходит тихо, почти незаметно. Сначала ночи становятся холоднее, потом по утрам трава покрывается серебристым инеем, а над реками и распадками поднимается густой белый туман, который долго лежит в долинах, пока солнце не поднимется над хребтами. Именно в такое время начинается гон марала — один из самых сильных и красивых периодов жизни горной тайги. Охотник Сергей знал это место давно. Высокий склон над широкой долиной, куда ведёт старая звериная тропа через лиственничный лес...

Северная тундра Ненецкого округа зимой кажется бесконечной. Снег скрывает старые дороги, болота замерзают только сверху, а ветер свободно гуляет по открытым пространствам десятки километров подряд. В таких местах даже опытные люди стараются не уходить далеко без связи и проводника. Но север редко прощает ошибки. Особенно в конце осени, когда мороз уже крепкий, а настоящие зимние дороги ещё не успели окончательно промёрзнуть. Наталья Воронцова работала фельдшером в маленьком посёлке возле геологоразведочной базы...

Осень в восточносибирской тайге приходит не ярко, а глубоко — сначала в воздухе появляется терпкий запах сырой хвои и прелых листьев, затем меняется звук леса, становится глуше, плотнее, будто пространство сжимается перед долгой зимой. Кедровник в это время — особое место: здесь много корма, шишки падают на мягкий мох, и именно сюда тянется мелкий зверь, а за ним — соболь. Для эвенкийского охотника это время начала настоящей работы, точной, выверенной, без лишних движений. Охотник выходит из зимовья ещё до рассвета...

Ветер в осеннем лесу — не помеха, а условие. Он ломает привычную тишину, глушит шаги, но одновременно усложняет всё, что связано с запахом и направлением. В такую погоду охота с подхода требует не просто внимательности, а постоянного пересчёта ситуации — каждый порыв меняет расклад. Лось осенью держится кормовых участков — осинники, молодняк, кромки болот, где есть сочные побеги. Но при ветре он выбирает места, где можно контролировать пространство: опушки, редколесье, участки с просветами. Там он видит дальше и быстрее реагирует...

Зимой Байкал кажется неподвижным, будто время здесь остановилось, но под толщей прозрачного льда продолжается жизнь, скрытая от глаз человека. Там, в холодной глубине, среди тёмной воды и рассеянного света, движется одно из самых удивительных существ озера — байкальская нерпа. Это единственный в мире пресноводный тюлень, и его жизнь тесно связана с этим суровым и одновременно хрупким миром. Подо льдом всё иначе. Свет проходит сквозь толщу льда рассеянно, словно через матовое стекло, и вода кажется густой, почти осязаемой...

С приходом весны холодные реки начинают оживать. Лёд уходит, вода становится быстрее и громче, и вместе с этим начинается движение, которое невозможно остановить. Лосось возвращается. Его путь начинается далеко в океане, но внутренний механизм, отточенный тысячами поколений, ведёт его обратно — туда, где он появился на свет. Он идёт против течения с самого начала. Сначала это широкие устья рек, где вода ещё спокойнее, но уже чувствуется сопротивление. Затем течение усиливается, русло сужается, появляются камни, пороги, холодные потоки, бьющие в тело...

Дом был обычный. Панельная девятиэтажка, одна из сотен одинаковых коробок на окраине города. Лестничные клетки пахли сыростью и краской, лифт — старый, с тусклой лампой под потолком и кнопками, затёртыми до блеска. И всё же жильцы всё чаще говорили о странности. Сначала это были жалобы. Кто-то нажимал первый этаж — лифт ехал ниже. Кто-то утверждал, что двери открывались в темноту. Управляющая компания проверяла оборудование — всё работало исправно. Никаких дополнительных этажей в доме, разумеется, не было...

Утро было тихим и холодным. Река стояла под льдом уже давно, и с первого взгляда казалось, что всё надёжно — плотная корка, присыпанная снегом, редкие старые лунки, затянутые морозом. Николай вышел затемно, как делал это каждую зиму, и шёл уверенно, не проверяя каждый шаг — привычка, выработанная годами. Он выбрал место недалеко от берега, где обычно держалась рыба. Лёд там был толще — по крайней мере, так было раньше. Просверлил лунку, поставил удочку, устроился на ящике. Сначала всё шло спокойно...

Этот зимник уже давно не числился официальным. Его не чистили, не отмечали, не обслуживали. На картах он ещё оставался тонкой линией, но в реальности — это была просто полоса в снегу, которую каждый год кто-то проходил заново, а потом она снова исчезала. Игорь знал про него давно. Ещё в начале двухтысячных он ездил по этому маршруту в составе колонн — тогда там шли машины, была связь, работали базы. Сейчас — тишина. Но дорога всё ещё оставалась возможной, если знать, куда ехать. Он не искал приключений...

Про эту избушку мы узнали случайно. В небольшой алтайской деревне, где дома стоят вдоль быстрой горной реки, один старый охотник рассказал нам о старой тропе через перевал. Он сказал, что на самой вершине, среди кедров и каменных россыпей, стоит старая охотничья избушка. Построили её много лет назад промысловики, которые ходили в эти горы за маралом и соболем. Сейчас туда редко кто поднимается — дорога тяжёлая, да и людей в этих местах почти не осталось. Но он сказал одну фразу, которая сразу зацепила...