Рассказы с той стороны

Продолжение романа. НАЧАЛО ТУТ. Пятница Когда я проснулся, Аликс уже не было. Как всегда в учебный день. Она знает, что по утрам меня лучше не отвлекать. Я привожу себя в порядок, завтракаю, читаю сообщения и бегу на учёбу — тут не до нежностей. Несколько раз я видел сквозь сон, как она подходит к окну и становится невидимой, будто растворяется в воздухе. После чего окно открывается и тут же закрывается вновь, словно ветер проказничает. Именно об этом и подумает случайный зритель, если таковой найдётся...

Его шкура давно выцвела до цвета городской пыли, а на левом ухе навсегда отпечаталась рваная метка уличных войн. Он был не котом, а сумеречным призраком подворотен — тенью, скользящей вдоль сырых фундаментов и презирающей жалкие подачки с человечьего стола. В ту ночь ледяной ноябрь слизал с неба последние звезды. Кот крался мимо чугунной ограды старого сквера, когда из темноты на него шагнул огромный ротвейлер. Пес тяжело выдохнул пар, припал к брусчатке, собирая литые мышцы в тугие жгуты. Смерть пахнула в морду кота мокрой псиной и гнилью...

Серая взвесь ноябрьского утра просачивалась сквозь неплотно задернутые шторы, оседая на подоконнике липкой городской пылью. Антон смотрел на эту пыль уже третий час подряд, лёжа в кровати. Простыни под ним казались тяжелыми, как свинцовые листы для обшивки крыш, а воздух в комнате — густым и горьким, словно вода на дне колодца. Его жизнь напоминала заброшенный чертеж: линии чёткие, пропорции выверены, но строить по ним решительно нечего. Смысл вытек из нее несколько лет назад, оставив после себя лишь сухую, звенящую пустоту...

Старые настенные часы в прихожей остановились без четверти три. В ту же секунду по дубовой филенке раздался глухой удар. Я замер у порога. Снаружи снова постучали — настойчиво и так тяжело, словно костяшки пальцев незнакомца состояли из цельного камня. За дверью не дышали, не переминались с ноги на ногу и не шуршали плащом. Там стояла абсолютная, звенящая пустота осенней ночи. — Кто там? — хрипло спросил я темноту. — Ты, — ответил мне голос, мой собственный, но лишенный всякого эха...