Рассказы с той стороны

Сентябрь на Волге пахнет остывающей водой, горькой осокой и первым, еще не злым утренником. Ржавый, в рыжих потеках речной трамвайчик «Слава-12» тяжело ворочает плоским носом, раздвигая густую, похожую на расплавленный свинец воду. Его дизельное сердце бьется с глухой, натужной одышкой, а борта, выкрашенные когда-то в небесно-голубой цвет, давно облупились до самого металла, обнажив старые шрамы сварных швов. Капитан Илья Матвеевич ведет его по памяти. Каждую излучину, каждый топляк и каждый коварный перекат он знает на ощупь, собственной поясницей, которая ноет к перемене погоды...

Ночь висела над городом — тяжелая, сырая, как старый брезент. Октябрьский дождь не лил, а сочился из черного неба, превращая асфальт в черное зеркало, в котором тонули неоновые язвы вывесок. Дворники старенькой «Волги» скребли по стеклу с монотонным, усыпляющим отчаянием. Для Виктора Петровича эта ночь была соткана из бесконечной пустоты. Смена тянулась восьмой час, счетчик натикал жалкие копейки, а в желудке давно поселилась голодная, злая тоска. Он уже собирался бросить машину на парковке у круглосуточной...

Их война не имела начала. Она родилась вместе с рассохшимся паркетом, с желтыми разводами на потолке от чьих-то забытых потопов, с вечным запахом чужих щей, просачивающимся сквозь тонкие стены. Комната тридцать восемь и комната тридцать девять делили один коридор, одну общую кухню и одну глухую, застарелую ненависть. Его звали Илья, ее — Вера. Он был сутулым, вечно пахнущим типографской краской и дешевым табаком. Она — сухой, как гербарий, женщиной с вечно поджатыми губами цвета остывшей золы. Они не разговаривали...

Двадцать лет. Семь тысяч триста дней. Для всего остального мира это было время, за которое рушились империи, рождались новые технологии и сменялись эпохи. Для Аркадия это была бесконечная, гулкая пустота, заполненная лишь сухим щелчком компьютерной мыши. Двадцать лет он совершал один и тот же ежевечерний ритуал. Когда сумерки сгущались над его панельным домом, окрашивая комнату в густые фиолетовые тона, он садился за старенькое, потертое на подлокотниках кресло. Пальцы, узловатые и желтые от никотина, ложились на пожелтевшие клавиши синтезатора...