Рассказы о любви

Нам было по семнадцать. Старая телефонная будка на окраине парка стала нашим домиком. Мы сидели на грязном полу, подобрав колени, курили одну сигарету на двоих и слушали ветер. Огни города сочились сквозь выбитое стекло красным и зеленым, превращая наши лица в маски уличных мимов. Сережа рисовал пальцем на запотевшем стекле мой профиль и читал мне Блока хриплым шепотом. — Знаешь, что я подумал, Алина? — вдруг спросил он, прижимаясь виском к холодной металлической стенке. — Эта будка — просто большая консервная банка, в которой будут храниться наши голоса...

Мы прятались от июльского ливня под навесом автобусной остановки. Вода била по ржавому железу так громко, что приходилось кричать, чтобы услышать друг друга. Лена смеялась, стряхивая капли с носа, и в свете тусклого фонаря ее лицо казалось вылепленным из теплого воска. Я протянул ей последнюю карамельку, липкую даже сквозь фантик. Она развернула ее зубами, не сводя с меня прозрачных глаз. — А если я завтра уеду? — вдруг спросила она, вроде как в шутку, и тут же наступила тишина. Дождь продолжал лить, как из ведра, но шума я уже не слышал...

К сорока годам Илья потерял веру в любовь. Она не умерла в нём в одночасье, когда ушла жена, забрав половину мебели и оставив после себя лишь чужой запах терпкого мужского одеколона — нет. Она тихо истлела со временем, превратившись в тонкий слой серой пыли на дне души. Мир сузился до небольшой холостяцкой квартиры с идеально ровными рядами книг на полках, горького кофе по утрам и глухого тиканья настенных часов, пытавшихся измерить бесконечность. Женщины появлялись в жизни Ильи редко, скользили...

Снег за окном падал не вниз, а вбок — тяжелый свинцовый ветер прибивал его к стеклу. Лена сидела в гостиной, освещенной лишь мертвенно-синим экраном смартфона. Синий свет ложился на ее лицо неровными пятнами, превращая его в фарфоровую маску. Он написал ей час назад, попросился в друзья с пустого профиля — серый человечек без имени, без аватарки. Обычно Лена такие заявки удаляла не глядя, но в этот раз палец дрогнул. Сегодня была третья годовщина гибели Марка. Тишина в квартире давила на барабанные перепонки так, что хотелось разбить голову о батарею...

Комната в коммуналке напоминала склеп. Единственным источником света в ней был бледный нимб настольной лампы. Здесь, среди пожелтевших черновиков и пустых чашек, покрытых сизой плесенью, жил Илья. Двадцать восемь лет — возраст, когда можно уже не мечтать о том, чтобы стать живым классиком. Он и не мечтал. Хотелось хотя бы издать одну-единственную книжку, хотя бы тонкую, хотя бы в мягкой обложке, но издательства возвращали Илье его рукописи с равнодушием плотников, отказывающих сухому дереву в праве стать скрипкой...

Осенний дождь не шел, он висел в воздухе густой свинцовой взвесью, превращая город за окном однокомнатной квартиры Игоря в размытую акварель. В этой квартире пахло бедой — как в любом заброшенном жилище, где время остановилось: прелой бумагой, остывшим табаком и сладковатым тленом безумия. Свет Игорь не включал уже третий вечер подряд. Он сидел в глубоком продавленном кресле, обитом засаленным велюром, и смотрел на стену. Там, в мертвенном сером мареве сумерек, виднелись два прямоугольника светлее обоев — призраки фотографий...