Брусникины рассказы

Мария вернулась домой довольная, сияя, как начищенный самовар. — Верка, — окликнула она дочь, — подготовиться надо, сваты вечером придут. У той от слов матери сердце ушло в пятки. — Мам, а может, не надо? — робко спросила она. — Не надо этого сватовства? Давай я уеду из Иловки. Мария уставилась на дочь. — Опять двадцать пять! Совсем сдурела, что ли? Куда тебя понесёт, куда собралась? Всё, договорилась я уже, назад, моя милая, дороги нет. Или опозорить перед Гладковым и всей деревней хочешь? Я ведь ему всё рассказала, всё без утайки...

— Каких сватов, не пойду я за него! — вскинулась Вера. — Я те дам «не пойду», — Мария погрозила кулаком, — пойдёшь как миленькая. Или думаешь, Ваньке своему порченая нужна будешь? Да он, как узнает, что не девка уже, на другой день после свадьбы со двора проводит, не поглядит, что один двух сестёр растит. В дом пошли, нечего тут у ворот горлопанить, чтобы вся улица слышала. Вера, словно пьяная, шатаясь, вошла в дом. Комната поплыла перед глазами, и она опустилась на табурет возле стола. В избе Мария принялась распекать дочь, перемежая брань с увещеваниями...

Я тебя до сих пор не забыла, И всё также, как прежде, люблю. Просто раньше, от боли я выла, А теперь эту боль терплю.

Мне наши встречи — острый нож. По рукоять — в живую душу. Ты говоришь, а в теле дрожь. Я твой покой опять нарушу. Мы строим хрупкие, мечты, Над пропастью немой разлуки. И каждый взгляд предельно прост, И холодны до боли руки...

Какая ночь! Красивая и нежная! В ресницах звёзд — хрустальная слеза. Прохладой льётся, свежесть безмятежная, И смотрят в душу лунные глаза. В ней каждый звук и каждое мгновение — Поэзия, что льётся с высоты...

Долго ещё шумел народ в Иловке, обсуждая случившееся. У колодца, у плетня за околицей, в поле во время обеденного перерыва разговор был один: как они жили рядом с Зориным столько лет и не смогли разглядеть, что за человек он был на самом деле. — Так ему и надо, душегубцу, — говорила у колодца Зинаида Анисимова своей соседке, Татьяне Волокушиной, — скольких людей погубил, и Евграфа убил, зверюга. А мы его ещё жалели, как же, без руки с войны вернулся, инвалид. Знала бы, какой он инвалид, ещё тогда собственными руками задушила...

Антип сидел и думал: «С чего это вдруг Демьян стал расспрашивать, где ему воевать довелось? Неспроста всё это, ох, неспроста. Осторожным надо быть с этим передовиком». Он прищурил свои маленькие, глубоко посаженные глаза. В памяти всплывали лица, лица людей, которых он водил к немцам на допрос, искажённые ненавистью и презрением к нему. Он видел их глаза, полные боли и отчаяния, но ещё больше – в них горел огонь ненависти к таким немецким холуям как он. Помнил, как они смотрели на него, как на палача,...

Всё тот же снег, всё те же холода, И мысли, словно льдинки, набегают. Душа моя, томится, ждёт тепла, А вьюги стон, печаль лишь умножает. Застывший мир, где лучиком, рассвет, Сквозь мрак ночной над миром засияет, Моей надежда, хрупкая звезда, В безмолвном небе робко догорает...

В феврале хоть и снег с морозом, Но в весну он влюблён немножко, И сквозь стужу, сквозь зимние грёзы, Ждёт тепла, что придёт по дорожке. Он мечтает о тёплой ладони, Что согреет его нежно-нежно. Хоть пока ещё вьюга бушует, И сосульки висят, как серёжки, Дух весенний его уж целует, Обещая рассвет безмятежный...

Лето прошло, оставив после себя лишь легкий привкус спелых ягод и теплое дыхание солнечных дней. Осень пролетела, раскрасив мир в золотые и багряные краски, а затем уступила место холодному дыханию зимы. Декабрь постучался в двери, принеся с собой морозный воздух и белоснежное кружево инея. В доме Мироновых жизнь текла своим чередом. Иван работал, вечерами ходил в вечернюю школу, раз в неделю ездил в район на курсы трактористов. Девчонки ходили в школу. Дора понемногу учила их женским хозяйским премудростям...

Иван взял из рук Доры конверт, присел на скамейку, распечатал его и достал вдвое свёрнутый листок. Солнце припекало, но лёгкий ветерок приятно холодил разгорячённую кожу. Он развернул письмо, и его взгляд скользнул по строчкам, написанным неровным, но аккуратным почерком. — Ну что там тётка пишет? — спросила Дора, присаживаясь рядом и с любопытством заглядывая ему через плечо. Её лицо, обветренное и загорелое, выражало искреннюю заботу. Иван пробежал глазами первые строчки и посмотрел на Федору. — Это не тётя Нюра, соседка их пишет...

Сашка толкнул его локтем ещё раз. — Ну, чего ты как баран упёрся? Иди, поговори. Что ты теряешь? Иван нерешительно переступил с ноги на ногу. Ему казалось, что ноги приросли к земле. Подойти к Верке было всё равно, что забраться на самую высокую липу на этом пятачке. Сделав глубокий вдох, Иван направился в сторону девчонок. Подойдя ближе, услышал обрывок их разговора. «…а я вот думаю, что надо ему прямо сказать, а то так и будет стесняться», — говорила Ленка. Иван остановился как вкопанный. «Неужели они говорили обо мне?» Собравшись с духом, он всё же шагнул вперёд...