Почти историк

После второго карточного вечера дом как будто стал ещё тише. Внешне всё шло своим порядком: на кухне гремела посуда, во дворе Тихон бранился на лошадей, Прошка сновал между домом и кладовыми с тем видом, будто без него всё хозяйство встанет, а старый барин к полудню уже сидел в своём кабинете над колодой карт. Но Ксения чувствовала: что-то сдвинулось. Слишком много она услышала, слишком много успела понять за эти два дня. Теперь ей уже не казалось, что страх в этом доме бесплотный, как сквозняк в коридорах...

Позже никто в роте не мог точно сказать, в какой именно момент два пулемётчика перестали просто выполнять приказ и начали сознательно жертвовать своим шансом уйти. Может быть, тогда, когда последние бойцы уже перебегали к лесу, а немцы всё ещё не поднимали голов под их огнём. А может, минутой позже, когда дорога назад ещё оставалась открытой, но оба вдруг поняли одно и то же: если они снимутся сейчас, враг почти сразу выйдет к переправе и сядет роте на плечи. У них ещё была возможность уйти. Именно поэтому их решение остаться оказалось таким страшным...

На второй день Ксения проснулась ещё до петухов, будто и не спала вовсе. В людской было темно, только в щель ставни пробивалась узкая полоска предрассветного света. Фекла уже шуршала у печи, Дарья Матвеевна, как всегда, двигалась тихо и быстро, а Пелагея сидела на лавке, заплетая косу, и казалась ещё бледнее, чем накануне. — Не зевай, — бросила Фекла, не оборачиваясь. — Если барыня велела к себе, значит, теперь будешь у всех на виду. — А это плохо? — спросила Ксения. Фекла хмыкнула. — В этом доме всё, что у всех на виду, плохо...

Повар Фёдор Климов был из тех людей, которых на войне сперва не замечают, а потом вдруг понимают, что без них всё начинает рассыпаться. Он не ходил в атаку, не сидел у карты, не поднимался в рост под пули. Его война начиналась раньше рассвета, когда в тёмной кухонной землянке ещё дрожал огонёк коптилки, а в котлах уже булькала вода. И если к полудню у солдата были силы не падать с ног, не озлобиться, не забыть, ради чего он держит ложку, — в этом почти всегда была и его заслуга. Фёдор был невысок, широк в плечах и седоват ещё до войны...