Почти историк

Июль 1943‑го. Поле под Прохоровкой. Солнце жарит нещадно — даже в сапогах чувствуется, как земля раскалилась. В башне Т‑34 сидит лейтенант Дмитрий Воронов. Он крепко держит рычаг поворота башни и не отрывает глаз от прицела. — Ничего не вижу! — ворчит наводчик сержант Пётр Зыков, вытирая запотевший окуляр. — Солнце прямо в глаза бьёт. Воронов улыбается про себя: «Вот и хорошо. Если нам плохо видно, то и немцам тоже». — Это нам на руку, — спокойно говорит он. — Немцы сейчас тоже слепые. Механик‑водитель...

Конец декабря 1941‑го. Чёрное море катило тяжёлые, холодные волны — неспокойные, злые, будто сами стихии встали на сторону врага. На борту транспорта «Красногвардеец» было тесно: морские пехотинцы, артиллеристы, сапёры. Среди них — девятнадцатилетний матрос Алексей Горин. До войны — ученик токаря на ленинградском заводе, теперь — боец 1‑го Особого десантного отряда Черноморского флота. Он сжимал в руках ППШ‑41, ощущая холод металла сквозь промерзшие перчатки. Взгляд скользил по серому небу, по ряби волн...

Казань встретила Наталью промозглым ветром и бесконечным шумом эшелонов. Вокзал гудел, как улей: беженцы с узлами, военные в пропылённых шинелях, медсёстры с сумками, мальчишки‑почтальоны, проскальзывающие между людьми, словно юркие рыбки. Она стояла у расписания, сжимая в руках направление в эвакопункт, и чувствовала себя… лишней. «Я должна быть там. На передовой. А не здесь». В эвакопункте её встретила сухощавая женщина с усталыми глазами — майор НКВД Раиса Львовна. — Значит, вы та самая Наталья? — спросила она, изучая документы...

Тьма накрыла поле так плотно, что даже вытянутую руку было не разглядеть. Ни огонька, ни отблеска — только тусклые звёзды пробивались сквозь рваную пелену облаков. В этой кромешной тишине стоял танк Т‑34, заглушив двигатель. Экипаж — командир лейтенант Алексей Рязанцев, механик‑водитель старшина Иван Дронов, наводчик сержант Михаил Карелин и заряжающий ефрейтор Василий Буров — замер в ожидании. Задача была дерзкой: прорваться в тыл врага, выявить расположение артиллерийских позиций и складов, передать координаты — и уйти, не оставив следа...

Ночь накрыла лес плотной пеленой тьмы. Где‑то вдали, за линией фронта, глухо ухали разрывы — артиллерия вела беспокоящий огонь. В заброшенном сарае, наполовину скрытом зарослями бузины, сидел радист — младший сержант Алексей Карпухин. Перед ним — рация РСБ‑Ф, тускло мерцающая лампочками. Руки в ссадинах, на виске — запекшаяся кровь от осколочного ранения. Экипаж танка Т‑34 — командир лейтенант Дмитрий Воронов, механик‑водитель Семён Лыков, наводчик Григорий Овсянников и заряжающий Пётр Кулаков — ждал...

Танк Т‑34 замер на окраине сожжённой деревни. Башня повёрнута к развалинам мельницы, ствол орудия — в сторону лесополосы, откуда полчаса назад показались немецкие бронетранспортёры. Экипаж — командир взвода лейтенант Сергей Володин, механик‑водитель Кузьма Репин, наводчик Пётр Зайцев и заряжающий Илья Громов — только что отбили атаку. — Патроны на исходе, — пробормотал Пётр, вытирая пот со лба. — Ещё один накат — и… — Не будет наката, — отрезал Володин. — Они отошли. Но нам надо… Он не договорил...

Осень 1942‑го. Земля, перепаханная снарядами, стыла под холодным дождём. По обочинам разбитой дороги — обугленные остовы машин, сломанные телеграфные столбы, редкие кусты, будто обритые наголо. По этой дороге шёл старик — в потрёпанной шинели не по росту, с вещевым мешком за плечами и винтовкой на ремне. Лицо в глубоких морщинах, глаза — усталые, но цепкие. Его звали Егор Петрович Морозов. До войны — колхозный бригадир, теперь — рядовой 327‑го стрелкового полка. Он шёл уже третий день. Искал сына...

Поле боя дышало гарью и железом. Развороченная земля, чёрные воронки, обломки снарядов — всё это уже стало привычным пейзажем для экипажа танка Т‑34 под командованием старшего сержанта Ивана Лыкова. Их машина стояла в низине, наполовину зарывшись в грязь. Гусеница была порвана, левый борт — в глубоких вмятинах от попаданий. Мотор хрипел, но держался. — Ну что, братцы? — Иван оглядел экипаж: механика‑водителя Кузьму, наводчика Степана и заряжающего Никиту. — Вытащить надо. Иначе — конец. — Как? — хрипло спросил Степан, вытирая пот с лица...

Дождь шёл третий день подряд. Грязные потоки размыли тропы, превратили лес в вязкое месиво. Командир партизанского отряда «Заря» Степан Рогожин сидел у печки в заброшенной лесной избушке и читал приказ, доставленный связным. Бумага промокла по краям, чернила слегка расплылись, но смысл был ясен: «В ночь на 17‑е подорвать железнодорожный мост у деревни Калиново. Груз — эшелон с танками. Срок — до рассвета. Исполнение обязательно». Подписи, коды, печать. Всё как положено. Рядом, на лавке, дремал Ванятка — мальчишка‑связной, едва успевший отдышаться после двадцатикилометрового перехода...

Пётр Ковалёв помнил тот день, когда уходил на фронт, как сейчас. Утро было солнечным, почти праздничным. Жена Настя стояла у калитки, держа на руках двухлетнюю Сашеньку. Девочка тянула к нему ручонки и лепетала: «Папа, папа!» А Настя только молча глотала слёзы, прижимая дочку к груди. — Вернёшься? — спросила она наконец, не выдержав тишины. — Обязательно, — ответил он, стараясь улыбнуться. — Я же не на войну, а на службу. Но война уже шла — где‑то там, за горизонтом, и её тень накрывала их маленький двор, их дом, их жизнь...

Туман стелился по земле, как пар над остывающей печкой. Василий Крючков вцепился в баранку полуторки, всматриваясь в серую пелену. Стрелка бензометра дрожала на красной отметке — горючего оставалось в обрез. «Только бы довезти», — думал он, ощупывая в кармане красноармейскую книжку. В ней — фото жены Лизы и дочки Машеньки, которым он обещал вернуться. Машина тряслась по разбитой дороге, будто пьяная. Старые карты не совпадали с реальностью: где‑то были воронки, где‑то — поваленные деревья. Вчера ещё знакомый маршрут превратился в лабиринт без выхода...

Штаб располагался в полуразрушенной усадьбе — высокие окна с трещинами, паркет под ногами скрипел, как несмазанные петли. За столом, заваленным картами и донесениями, сидел генерал Марков. Напротив — его адъютант, капитан Игорь Свешников, вытянулся по струнке, но глаза горели не уставной выправкой, а упрямым огнём. — Опять ты за своё, — вздохнул генерал, не поднимая взгляда от сводки. — В третий раз за месяц. — Так точно, товарищ генерал, — твёрдо ответил Свешников. — Прошу направить на передовую...