Рассказы о ВОВ

1943 год. Леса под Смоленском. Серые сумерки опускались на землю, когда старший сержант Алексей Ковалёв в очередной раз пересёк линию фронта. В разведке он числился уже полтора года — дольше большинства сослуживцев. Его знали как «неуловимого»: умел растворяться в темноте, читать следы, молчать часами в засаде. Командование ценило — Ковалёв приносил ценные сведения, пленных, карты. Но каждая вылазка оставляла в душе невидимые трещины. Ночью, перед выходом, он привычно проверял снаряжение. Пальцы скользили по холодному металлу автомата, по шероховатой коже подсумка, по гладким краям компаса...

Июнь 1941‑го. Рассвет едва пробивался сквозь пелену пыли, поднятой гусеницами. Старший сержант Пётр Рогожин сидел на броне своего БТ‑7, лениво протирая ветошью прицел. В воздухе висел запах разогретого металла, солярки и сухой травы. Где‑то вдали, за лесом, уже грохотало — война шла третий день. Он провёл ладонью по броне, ощущая знакомые вмятины и царапины. Этот танк стал для него больше, чем машиной. Он помнил, как впервые увидел его на учебном полигоне под Киевом — блестящий, новенький, ещё не обжитый...

Октябрь 1943‑го. Серые тучи нависли над разбитой дорогой, по которой медленно полз ГАЗ‑61 — штабной седан с мощным шестицилиндровым мотором. За рулём — старшина Василий Куликов, водитель с тремя годами фронтового стажа. В кабине рядом — генерал‑майор Андрей Нестеров, молодой, подтянутый, с внимательными серыми глазами и едва заметной сединой на висках. На коленях у него — потрёпанная полевая карта, исчерченная карандашными пометками. На приборной панели — фотография в картонной рамке: жена и двое мальчишек, улыбающихся на фоне их довоенного дома...

В землянке пахло машинным маслом, сыростью и едва уловимой гарью — то ли от потухшего огарка, то ли от перегретого корпуса радиостанции. За стенами — тишина, обманчивая и тревожная. Радист, младший сержант Алексей Курганов, сидел перед аппаратом, вслушиваясь в шипение эфира. Его пальцы, чуть подрагивающие от холода и напряжения, снова и снова настраивали частоту. — «Сокол‑один», я «Беркут», приём… — шептал он в микрофон. — «Сокол‑один», ответьте… Тишина. Только треск помех, будто кто‑то скребётся в запертую дверь...

В землянке пахло сыростью, порохом и чуть — едва уловимо — машинным маслом. За бруствером ухали снаряды, земля вздрагивала, а на грубо сколоченном столе тихо тикали часы. Необычные часы: их стрелки двигались назад. Их принёс старшина Григорий Иволгин — высокий, сутулый, с морщинами, будто высеченными ветром. Трофей: снял с убитого немецкого офицера под Харьковом. С тех пор не расставался. — Ну что, старшина, опять твои часы в прошлое бегут? — усмехнулся молоденький связист Лёшка, натягивая провод...

Декабрь 1942‑го, Сталинград. В промёрзшей землянке тускло горела коптилка — фитиль плавал в консервной банке с керосином, отбрасывая дрожащие тени на земляные стены. Рядовой Иван Морозов сидел на опрокинутом ящике, прижимая к себе винтовку Мосина. В кармане гимнастёрки лежало письмо — уже потрёпанное, с загнутыми углами. Он перечитывал его в пятый раз за день, хотя знал наизусть каждое слово. «Ваня, — писала жена Катя, — здесь всё по‑прежнему. В доме холодно, но мы с мамой топим печку дважды в день...