Жизнь бьёт по-своему

— Ты что, совсем охренел? У меня завтра совещание в семь утра! Я должна готовиться! Ты только о себе и думаешь! Используешь меня только! У тебя вообще есть голова на плечах? Я остолбенел. Сидел, глядя в темноту за лобовым стеклом, и не мог вымолвить ни слова...

— Лика, хватит играть в любезности. Ты что, серьёзно думаешь, что суд отдаст тебе половину квартиры? Квартиры, в которую ты ни копейки не вложила? С той стороны лёгкий, насмешливый вздох. — Вложила. Восемь лет жизни...

На столе, рядом с папкой с чертежами, лежал конверт от её адвоката. Очередное уведомление о переносе встречи. Я даже не распечатывал. Просто положил в ящик, где копилась эта макулатура. Лишать прав? Нет...

«Лёгкое поведение», — шипели за её спиной соседки в подъезде, завидуя её каблукам и мужчинам на иномарках у подъезда. Алиса слышала. И думала: «Зато я не скучная. Зато я не сохну у телевизора с консервами»...

Документ был подписан. Синяя печать, похожая на синяк, расплылась под подписью судьи — жирная точка в восьмилетнем предложении. Андрей вышел из здания суда один. Небо висело низко, свинцовое, давящее, обещая не снег, а холодную, пронизывающую крупу...

«Мама, не лезь. Это моя жизнь». Слова так и не были сказаны вслух. Они просто повисли в воздухе кухни, густом от запаха пирога с капустой и чего-то другого, едкого – страха, лжи, отчаяния. Катя ушла, оставив дверь приоткрытой...

Водителя искали для Кати. Идея исходила от неё, но я её одобрил. — Саш, эти пробки просто убивают, — сказала она за ужином, играя вилкой в салате. — Я трачу полжизни на дорогу в спортзал, к маме, к подругам...

Зеркало в прихожей было беспощадным и старым, в тонкой позолоченной раме, оставшейся от бабушки. Оно помнило Анну худенькой девочкой с потухшим взглядом. Теперь оно показывало женщину, застрявшую в дверном проёме, как пробку в бутылке. Анна провела ладонью по животу, чувствуя под тканью хлопковой блузки плотный, знакомый валик. В голове, сама собой, всплыла фраза Максима, сказанная когда-то со смесью юмора и раздражения: «Что ж мы, как два боровка на скотном дворе, друг на друга навалились?» Она резко, с силой отвернулась, задев локтем ключницу...

Восьмое марта. Вокруг всё таяло. С крыш капало назойливо и монотонно, словно отсчитывая секунды моего тридцать второго дня рождения. Аромат мокрой шерсти и дешёвых мимоз из соседнего ларька висел в подъезде. Я закрыла дверь и прислонилась к косяку. Тишина. Гулкая, пустая тишина нашей трёхкомнатной «берлоги», как ласково называл её муж. Он должен был быть здесь. Утром. С букетом, с тортиком, с этой своей виноватой улыбкой, которая появлялась, когда работа снова отнимала у нас праздник. Сообщение пришло в часов 10 утра: «Рейс отменили, солнышко...

В полутьме гостиной свет экрана телефона выхватывал из мрака контуры дорогого кожаного кресла, стеллаж с книгами, которые я не читал, но которые хорошо смотрелись. Я листал ленту, чувствуя тупую усталость в костях, хотя был всего лишь десятый час. Успешный день, успешная жизнь. И абсолютно пустая. И тут я увидел её. В друзьях у Сергея. Моего друга, с которым когда-то пили дешёвое пиво в общаге, а теперь изредка пересекались на презентациях. Он выложил альбом со свадьбы какого-то общего знакомого...

Свадьба была картинкой из глянцевого журнала. То, что я не хотел жениться, уже не имело значения. Она вымолила это замужество. Годами ходила за мной, как тень, с глазами, полными обожания. Я сдался — не под напором чувств, а под тяжестью её упорства. Мне было двадцать шесть, у меня была новая иномарка, перспективы и уверенность, что семья — это клетка. Я ошибался. Клеткой стало что-то другое. «Ты самый красивый жених на свете», — шептала она, целуя меня в щёку во время танца. Её пальцы впились в мой пиджак, как когти...

Дождь забарабанил по стеклу с новой силой, будто пытался смыть городскую копоть и чужие грехи. Иван Сергеевич стоял у окна гостиничного номера, наблюдая, как потоки воды срываются с карниза. В свои годы он знал, что некоторые пятна не отмываются. Они просто блекнут, превращаясь в фон жизни. Но сегодня ему предстояло вывести на чистую воду чужое пятно. Своего сына. 1984 год. Утро перед сменой. Монтажная площадка громадины завода клокотала в утреннем тумане. Ваня, двадцатипятилетний бригадир, в кожанке, пропитанной машинным маслом и ветром, принимал рапорт у звена...