Жизнь бьёт по-своему

Мы познакомились в парке месяц назад. Я вышел пробежаться перед сном, а она сидела на лавочке и курила, глядя, как какой-то пацан лет шести безуспешно пытается заехать на велике в горку. Колесо у велосипеда было спущено наполовину, цепь противно скрипела, а потом слетела, ребёнок злился...

— Твою мать, — выдохнул он, потирая лицо ладонью. Жест сам по себе, нервный. В динамиках Цой пел про алюминиевые огурцы на брезентовом поле. Сергей слушал этот альбом ещё в девяностые, на кассетнике, когда они с отцом вдвоём перебирали движок в гараже...

— Совесть у тебя есть?! — голос жены перекрывал шум льющейся в раковине воды и плач годовалой Даши в кроватке. — Я тут как лошадь в мыле, а ты со своим телефоном! Паша вытащил осколок двумя пальцами, посмотрел на тонкую струйку крови, стекающую на кафель, потом поднял глаза на неё...

— Ничего, сын. Сейчас всё исправим. Папа согреет. Он засмеялся, обхватил меня за шею своими липкими от чупа-чупса руками, и мы вернулись домой. Я чувствовал его сердцебиение. Оно стучало в такт моему. А потом я проснулся...

Я тогда не понял, насколько это честно. Не понял, что она сказала мне всё сразу, а я просто кивнул и заказал ещё вина. Первые три месяца я не замечал ничего, кроме её губ. Она постила наши фото, наши завтраки, мои руки за рулём...

Вернулся с работы пораньше, в шесть. Обычно я в восемь прихожу, но тут проект сдал досрочно, начальник отпустил. Думал, сюрприз сделаю. Цветы, правда, не купил — ну не умею я эти букеты выбирать, вечно какие-то веники получаются...

Четыре часа утра. Время, когда предатели спят спокойно, уверенные, что правда никогда не войдёт в дверь без стука. Меня зовут Глеб Волков. Мне сорок восемь. В этом городе, пропахшем гарью заводских труб и соляркой, меня знают как человека, который слов на ветер не бросает...

Она стояла на лестничной клетке в одном халате, и он швырнул её сумку так, что та ударилась о стену и лопнула по шву. Трусы, зарядка от телефона, помада — всё покатилось по грязному полу к мусоропроводу...

Три недели командировки. Три недели чужого города, гостиниц с застиранным бельём и столовских котлет, которые только по виду напоминали домашние. Он скучал. По Наде, по их дурацким вечерам перед теликом, по запаху её волос на подушке...

Телефон на соседнем шезлонге завибрировал, словно пойманный в ловушку шмель. Лена ушла к бару за коктейлем, оставив его на виду — прямо под палящими лучами. Я хмыкнул про себя: вечно она боится пропустить важный звонок...

За эти годы брака и он выучил все интонации Марины. Было «привет» с придыханием — когда она хотела секса. Было «привет» сквозь зубы — когда она злилась на свекровь. Было «привет» ледяное — когда она что-то разбила, порвала или потеряла...