Жизнь бьёт по-своему

— Сашка, ты дурак?! Это же корпоратив! Отдай планшет! Юля тянулась к нему через стол, ногтями скребла по чехлу, а он держал экран на вытянутой руке и молчал. Молчал так, как молчат перед тем, как что-то ломается. На экране, растянутая до крупного зерна, светилась её ладонь. Не на плече Кости. Не на спине. Ниже. Пальцы утонули в чужой ткани, и было в этом жесте столько привычки, столько хозяйского спокойствия, что никакой «случайности» уже не оставалось. — Эта фотка, — сказал он тихо, — два года висела у нас в рамке над комодом...

Я держал в руках лист бумаги за пятьсот рублей и понимал, что моей жизни, той самой, привычной, с борщом по субботам и «Пашка, купи хлеба», больше нет. Фотография была отвратительного качества. Такие всегда — зернистые, серые, будто снятые через грязное стекло. Но лица на ней читались нормально. За рулём моего «Соляриса», моего, чёрт возьми, «Соляриса», который я брал в кредит четыре года и последний платёж внёс в марте, сидел мужик. Незнакомый. Крупный, стриженый под машинку, в чёрной футболке. Он держал руль левой рукой...

Пятьдесят восемь раз. Аркадий пересчитал трижды, тыкая пальцем в экран телефона, будто цифра могла измениться от нажима. Пятьдесят восемь раз за семь месяцев машина ездила в посёлок Черёмушный. Не к тёще в Данилов, куда жена «моталась к больной маме». В Черёмушный. Сто двенадцать километров в одну сторону, время в пути час сорок, конечная точка одна и та же: улица Луговая. Кредит за этот кроссовер он будет платить ещё три года и два месяца. Смешно. Он покупал жене машину, чтобы ей было удобнее изменять...

Голос жены шёл из колонки на кухне. Смеющийся, тёплый, чужой. — Да не приедет он раньше девяти, Игорёк. Он же у меня предсказуемый, как чайник. Щёлкнул и кипит. Максим стоял у холодильника с кружкой воды из-под крана, в куртке, не сняв ботинки. Он даже не сразу понял, что слушает. Мозг сначала обрадовался: Виолетта дома, разговаривает. Потом обрадовался второй раз: нет, она не дома, она у матери, она уехала два часа назад и останется там ночевать. И только третьей волной пришло понимание, от которого вода в кружке вдруг стала тяжёлой...

— Это подделка! Это нейросеть нарисовала! — Александра визжала так, что в серванте звенели рюмки. — Ты больной! Ты следил за мной! Герман молчал. Он сидел за кухонным столом, вертел в руках телефон и смотрел на жену так, как смотрят на сломавшийся замок: без ненависти, с холодным интересом. Чинить или выбрасывать. — Сядь, — сказал он тихо. И вот от этого тихого голоса Александра осеклась. Кричащего Германа она видела. Пьяного видела. Такого не видела никогда. А началось всё с велосипеда. За две недели до этого вечера у Германа увели из подъезда велосипед...