Экономим вместе

Жара висела над дачным поселком густым сиропом. Девятилетний Максим плелся по пыльной дороге от пруда, волоча за собой пустую садовую тележку. В ней лежали только мокрые плавки и полотенце — мамины помидоры с рынка он, как всегда, благополучно забыл купить. Мысль о предстоящем разговоре с мамой была настолько тягостной, что он даже замедлил шаг. Вдруг его отвлек скрежет металла. Из-под старого синего «Самары», припаркованной у калитки соседнего участка, торчали две ноги в протертых кроссовках. Рядом валялся домкрат, а из-под днища доносилось тяжелое, хриплое кряхтение...

Мужчина говорил с сыном относительно спокойно, хотя в душе был настоящий ураган. - Я не нуждаюсь в твоих наставлениях, я уже совершеннолетний! - В этом и дело. В твоем возрасте я уже зарабатывал на постоянной основе в двух местах! Я к девятнадцати годам сам накопил на съем комнаты, сам покупал продукты, а не просил денег у родителей, не ждал ни от кого манны небесной. А ты не способен даже постель за собой убрать! Такая она сыновья благодарность за все, что я для тебя сделал? Парень откинулся на сиденье, не желая разговаривать и отрицая все слова отца...

Роман Петрович Яковлев сжимал руль в руках до тех пор, пока костяшки на пальцах не побелели. Он сильно нервничал в тот день, ведь ему предстояло важное дело: нужно было отправить единственного ребенка, уже взрослого сына на исправление в глухую деревню. На заднем сиденье восседал мажористый сынок с наушниками в ушах, который даже не подозревал, какая судьба ждет его на ближайший месяц. Олег просто уперся взглядом в экран своего телефона последней модели. В течение трех часов дороги они не промолвили ни слова...

Тишину разорвал знакомый, многослойный гул. Не бесшумный гул летающих машин, а рокот автобусных двигателей, перебранка ворон, детский смех из открытого окна и далёкая дрель, вгрызающаяся в бетон. Маша лежала, не открывая глаз, боясь, что это снова обман. Но воздух пах по-другому. Не стерильно, а пыльно, с нотками выхлопа, цветущих лип и чьей-то жареной картошки. Она почувствовала под щекой шершавую ткань диванной подушки. Своей подушки. Она открыла глаза. Комната. Её комната. Постер с единорогом над столом, груда книг на подоконнике, мятый школьный рюкзак на полу...

Несколько дней Маша жила в странном подвешенном состоянии. Она ходила в школу в новом мире, где все говорили о «квантовых скачках» и «биооптимизации», но её мысли были там, в комнате Аркадия Семёновича, среди запаха старых книг и тихого тиканья часов. Она дважды приходила к нему после уроков, и они изучали игру, осторожно, как сапёры мину. Они пытались вызвать реакцию на мелкие, бытовые желания: чтобы у соседки Аркадия Семёновича, вечно ворчащей старушки, нашлась потерянная брошка; чтобы в школьной столовой в меню появились настоящие, а не синтезированные, котлеты...

— Доказала? Настояла? Олег, ты потребовал экспертизу, как будто я преступница. Ты вынес приговор ещё до суда. Ты думал, я буду упрашивать тебя поверить в мою честность? После семи лет совместной жизни? После всех уколов, слёз, унижений? Нет. Я просто родила свою дочь. Ту, в которой ты был так уверен, что она не твоя. — Все говорили, что она на меня похожа! — вдруг выкрикнул он, будто это было обвинение. — Мама, друзья… все твердили: «Олежка, да она твоя копия, глянь на рот, на форму ушей!» А я не верил...

Комната Аркадия Семёновича была оазисом. Точнее, убежищем. Маша, переступив порог его небольшой квартиры в одном из арбатских переулков, почувствовала, как с неё спадает скованность. Здесь не было интерактивных панелей. Пахло бумагой, клеем и вареньем. Книги стояли не в голографических проекторах, а на старых деревянных полках, гнувшихся под их тяжестью. На столе рядом с диваном лежали бумажные карты и настоящие, оловянные солдатики. На стене висел ковёр с оленями. — Проходи, располагайся, — сказал Аркадий Семёнович, снимая кардиган...

Маша стояла у окна, вцепившись пальцами в подоконник. Она чувствовала холод пластика игры в кармане халата, но боялась на него смотреть. Может, это всё ещё сон? Очень реалистичный, странный сон. Она ущипнула себя за руку — больно. — Маш, завтрак! — донёсся снизу голос мамы. Обычный, спокойный, родной. Одеревеневшими ногами Маша спустилась на кухню. Всё было на своих местах: желтая скатерть в горошек, хлебница в форме кота, чашка папы с надписью «Лучший папа». Но за окном кухни, вместо двора с качелями...

Солнечный луч, пробивавшийся сквозь листву старых лип на Арбате, играл на фасадах особняков. Маша шла, волоча ноги. Экскурсия с классом по «старому Арбату» казалась ей бесконечной. Все эти мемориальные доски, рассказы про поэтов и архитекторов... Скучища. Она мечтала о мороженом и мультиках. — Маша, не отставай! — окликнула классная руководительница, Марина Викторовна. — Я просто шнурок поправляю, — соврала девочка, присев у чугунной ограды одного из старинных особняков. Именно тогда она его заметила...

Алла медленно водила ладонью по животу, чувствуя под кожей легкое, едва заметное движение. Это было похоже на трепет крыла маленькой птицы, запертой внутри. Она затаила дыхание, боясь спугнуть это чудо. Шестнадцать недель. После семи лет бесплодного отчаяния эти шестнадцать недель казались ей волшебным, почти нереальным сном. Диагноз «бесплодие неясного генеза» повис в их жизни тяжелым, непроглядным занавесом. Каждый месяц начинался с надежды и заканчивался горьким провалом. Опустошение. Молчаливые ужины, на которые она не могла поднять глаз, чувствуя свою вину как физический недуг...

Жизнь Натальи текла размеренно, как стрижка под одну насадку. Ее салон «У Наташи» был тихим островком в шумном городе. Клиентки приходили сюда не только подровнять кончики, но и выговориться. Наташа слушала, кивала, а пальцы сами творили привычную магию. Вечерами она заходила к маме, и они пили чай с медом на уютной кухне. Наталья считала эту простую жизнь настоящим сокровищем. Она редко позволяла себе думать о будущем, которое казалось таким же предсказуемым. Пятница – генеральная уборка салона, воскресенье – пироги для мамы...

Так начались ее ежедневные визиты в квартиру Сергея. Первый раз, переступая порог, она испытывала легкую неловкость. Просторная однушка была типичным жилищем холостяка: минимум мебели, максимум техники, идеальный порядок, граничащий со стерильностью. Никаких лишних вещей, только необходимое. Сам Сергей, бледный и перебинтованный, встретил ее у двери, опираясь на костыль (из-за ушиба ноги ему было больно полноценно наступать). — Лера, это же слишком. Я не могу тебя так обременять, — попытался он запротестовать, но голос был слабым, а взгляд — уставшим...