Денис Громвель | Писатель

Я выставил руки перед собой, как будто это могло меня спасти. Ноги подкосились от зловонного дыхания, но глаза не хотели закрываться, не мог отвести взгляд от мерзкого чудовища, что нависло надо мной. Сердце колотись с такой силой, будто хотело вырваться из груди, сбежать подальше и спрятаться в укромном месте, как инопланетное существо в фильме про команду корабля «Ностромо». Мне казалось, что вот вот длинная, кривая лапа со скрюченными пальцами сожмет мою голову с такой силой, что череп треснет как спелый арбуз...

Сегодня Филинсбург дарил жителям прекрасную погоду — холодный ветер пронизывал до костей и вырывал зонтики из рук случайных прохожих, а дождь веселыми струями не только бил в лицо, но и заливал тротуары, переполняя водой городскую канализацию. Никакой обещанной теплой осенней ночи с туманом, обволакивающим улицы, фонари и дома, не было и в помине. Опять в новостях соврали, никогда такого не было и вот опять. Единственным островком веселья и тепла в нашем районе, был бар «Лисьи уши», что притаился в одном из кривых переулков набережной реки Щученки...

Из-под моста вынырнула лысая голова без носа, из огромной влажной пасти торчала сотня острых зубов. Леша не успел испугаться, как длинная гибкая рука, со скрюченными пальцами метнулась к его голове. Не прошло и десяти секунд — всё было кончено. Если бы вы провели в Чернодольске больше 15 минут, то поняли одну простую вещь: этот город уже мертв. Дороги петляют между дворов, подъездов, заброшенных деревянных построек, упираются в покосившиеся ржавые заборы или просто теряются в чаще леса или горах, которыми окружен городок...

Бывают же у людей проблемы. Скучные, обыденные. У боярского сына Ивана проблема была иного рода. Сидел он в самой что ни на есть настоящей бамбуковой клетке, подвешенной где-то под потолками невесть какой заморской страны под названием Япония. А виной всему был его неукротимый нрав и боевой сокол по имени Гром. Дело было так. Послал царь Иван Васильевич посольство к здешнему правителю, сёгуну Токугаве, дабы наладить отношения и удивить заморского владыку диковинками. Иван в составе посольства был...

Я прибыл в маленький городок Гнилое Поречье поздней осенью, движимый долгом и тягостным любопытством. Мой двоюродный дядя, Анатолий Петров, некогда уважаемый в Архангельске ихтиолог, последние пятнадцать лет прожил в этом богом забытом уголке, одержимый маниакальным изучением местной фауны. Его последние письма, исполненные всё нарастающего безумия, заставили мою семью опасаться за его рассудок. На мне, как на ближайшем родственнике, лежала обязанность навестить его и, если потребуется, уговорить вернуться в цивилизованный мир...

Все началось с идиотского спора о духе авантюризма. Сергей, бывший военный, а ныне — владелец небольшого турагентства, специализирующегося на «экстриме для офисного планктона», считал, что современному человеку не хватает дерзости. — Вы все сидите в своих коворкингах, пьете раф и думаете, что покорили мир, потому что запостили видос в инсту! — бушевал он, распивая с друзьями виски в баре. — Настоящий мир — он там! — он махнул рукой в сторону заоконной московской ночи. — Грязный, опасный, настоящий! Его оппонентом была Ира, геолог с острым умом и циничным взглядом на жизнь...

Идея поехать в заброшенную деревню затеплилась в голове у Антона после того, как он наткнулся на старую статью «Сосновый Туман: деревня-призрак на берегу Омутной реки». Фотографии покосившихся изб, заросших бурьяном огородов и зияющей пустотой окон показались ему невероятно живописными. Антон был видеоблогером среднего пошиба, и ему отчаянно нужен был контент, который вырвется из череды бесконечных обзоров на гаджеты и разоблачений мошенников. — Поехали, — сказал он своим друзьям, собрав их в своей тесной московской однушке...

Дом в спальном районе Уральска достался нам от бабушки Люды, о существовании которой я даже не подозревал. Типовая панельная пятиэтажка, квартира на последнем этаже с протекающей крышей и видом на такие же унылые коробки. Но для меня, моей жены Ирины и нашей шестилетней дочки Светы это был шанс. Уехать от московских долгов, от вечной гонки, начать жизнь с чистого листа. Света первая нашла Говорящую Стену. Детская была оклеена еще советскими обоями — противными, желтыми, с рисунком: бесконечные ряды журавлей, летящих куда-то в сторону Уральских гор...

Городок Проктор-Миллз медленно умирал, и делал это с тем же достоинством, с каким когда-то добывал уголь. Шахты, кормившие три поколения, закрылись лет тридцать назад, оставив после себя лишь ржавые элеваторы да воспоминания, горькие, как полынь. Молодежь разъехалась в поисках иной жизни, а те, кто остался, доживали свой век, будто заснувшие на ходу мухи, застывшие на оконных стеклах ветхих домов. Именно в такой дом, доставшийся нам по наследству от давно почившей бабушки, привезла меня мама, спасаясь...

Консерватория была для Вероники Каменской не работой, а продолжением сцены, которую у неё отняли. Не болезнь гортани, не возраст — предательство. И вот уже пятнадцать лет её класс был цитаделью, где царили железная воля, безупречный слух и холодная, как ленинградский гранит, ярость. Ярость, которую она превращала в технику и передавала самым талантливым студентам. Она сидела за роялем «Беларусь», сгорбившись, как хищная птица. Пальцы, когда-то сводившие с ума всю парижскую публику, лежали на клавишах, готовые обрушиться грозным аккордом на любого, кто посмеет фальшивить...

Кабинет адвоката Александра Петровича пахнет старыми книгами, дорогим кожаным креслом и невысказанными обидами. Две женщины сидели друг напротив друга, разделённые низким столиком из красного дерева, как пропастью. Алиса, старшая, тридцать два года. Деловой костюм-двойка, идеальный пучок, взгляд, способный просверлить бетон. Её смартфон лежал на коленях, и она каждые пять секунд украдкой смотрела на экран, будто ожидая, что мир рухнет без её руководства. Светлана, младшая, двадцать восемь. Платье в цветочек, растрёпанная рыжая коса, в руках — потрёпанный том Бродского...

Мир для Макса стал набором векторных кривых и стоковых фотографий. Успешный дизайнер, востребованный, с партнёрской долей в агентстве — и абсолютно пустой. Он не создавал, он собирал пазлы из чужих идей. Письмо от нотариуса пришло как знак. Единственное, что ещё могло вызвать в нём хоть какой-то отклик — смерть бабушки Веры. Та самая, что вырастила его первые десять лет, пока родители строили карьеру в другом городе. Та самая, чей сад был для него раем. Дом встретил его гробовой тишиной, пахнущей пылью и прошлым...