Авторские Крипистори

Я прибыл в маленький городок Гнилое Поречье поздней осенью, движимый долгом и тягостным любопытством. Мой двоюродный дядя, Анатолий Петров, некогда уважаемый в Архангельске ихтиолог, последние пятнадцать лет прожил в этом богом забытом уголке, одержимый маниакальным изучением местной фауны. Его последние письма, исполненные всё нарастающего безумия, заставили мою семью опасаться за его рассудок. На мне, как на ближайшем родственнике, лежала обязанность навестить его и, если потребуется, уговорить вернуться в цивилизованный мир...

Все началось с идиотского спора о духе авантюризма. Сергей, бывший военный, а ныне — владелец небольшого турагентства, специализирующегося на «экстриме для офисного планктона», считал, что современному человеку не хватает дерзости. — Вы все сидите в своих коворкингах, пьете раф и думаете, что покорили мир, потому что запостили видос в инсту! — бушевал он, распивая с друзьями виски в баре. — Настоящий мир — он там! — он махнул рукой в сторону заоконной московской ночи. — Грязный, опасный, настоящий! Его оппонентом была Ира, геолог с острым умом и циничным взглядом на жизнь...

Идея поехать в заброшенную деревню затеплилась в голове у Антона после того, как он наткнулся на старую статью «Сосновый Туман: деревня-призрак на берегу Омутной реки». Фотографии покосившихся изб, заросших бурьяном огородов и зияющей пустотой окон показались ему невероятно живописными. Антон был видеоблогером среднего пошиба, и ему отчаянно нужен был контент, который вырвется из череды бесконечных обзоров на гаджеты и разоблачений мошенников. — Поехали, — сказал он своим друзьям, собрав их в своей тесной московской однушке...

Дом в спальном районе Уральска достался нам от бабушки Люды, о существовании которой я даже не подозревал. Типовая панельная пятиэтажка, квартира на последнем этаже с протекающей крышей и видом на такие же унылые коробки. Но для меня, моей жены Ирины и нашей шестилетней дочки Светы это был шанс. Уехать от московских долгов, от вечной гонки, начать жизнь с чистого листа. Света первая нашла Говорящую Стену. Детская была оклеена еще советскими обоями — противными, желтыми, с рисунком: бесконечные ряды журавлей, летящих куда-то в сторону Уральских гор...

Городок Проктор-Миллз медленно умирал, и делал это с тем же достоинством, с каким когда-то добывал уголь. Шахты, кормившие три поколения, закрылись лет тридцать назад, оставив после себя лишь ржавые элеваторы да воспоминания, горькие, как полынь. Молодежь разъехалась в поисках иной жизни, а те, кто остался, доживали свой век, будто заснувшие на ходу мухи, застывшие на оконных стеклах ветхих домов. Именно в такой дом, доставшийся нам по наследству от давно почившей бабушки, привезла меня мама, спасаясь...

Консерватория была для Вероники Каменской не работой, а продолжением сцены, которую у неё отняли. Не болезнь гортани, не возраст — предательство. И вот уже пятнадцать лет её класс был цитаделью, где царили железная воля, безупречный слух и холодная, как ленинградский гранит, ярость. Ярость, которую она превращала в технику и передавала самым талантливым студентам. Она сидела за роялем «Беларусь», сгорбившись, как хищная птица. Пальцы, когда-то сводившие с ума всю парижскую публику, лежали на клавишах, готовые обрушиться грозным аккордом на любого, кто посмеет фальшивить...