В ГОСТЯХ ХОРОШО

Происхождение этой прекрасной женщины окутано легендами. По одним сведениям, она была дочерью армейского барабанщика, по другим — рано осиротевшим ребенком из Вышнего Волочка… Её жизнь пошла по опасному пути...

Филипп медленно приблизился, его лицо освещалось мерцающим светом свечей. Он взял её руку, холодную и тонкую, в свои тёплые пальцы. — Ваше Величество, — его голос был мягким, лишённым страсти, но полным учтивости...

В последние часы своего существования, когда бетонные стены бункера под рейхсканцелярией сжимались подобно саркофагу, Адольф Гитлер взял в руки фотографию. На пожелтевшем снимке молодая женщина в легком платье смеялась, запрокинув голову, на альпийском лугу у Оберзальцберга...

Ветер с Невы нёс в себе запах дождя и революционных идей. На рубеже веков Санкт-Петербург был городом контрастов: аристократические салоны соседствовали с рабочими окраинами, а в воздухе витало предчувствие грандиозных перемен...

Двор Кастилии бурлил, словно осиное гнездо, возбужденный и полный злорадства. «Она думает, что мы слепы?» — ехидно шептали фрейлины, пряча усмешки за веерами, а их взгляды, острые, как кинжалы, прожигали спину королевы. Жуана Португальская, однако, держалась с невозмутимым достоинством, словно шепот завистливых дам был лишь легким дуновением ветра, а не ураганом сплетен, грозившим разрушить ее положение. Весенним утром 1460 года она появилась во дворце в слишком широкой юбке, невиданной доселе пышности!...

— Что скажешь, Нортумберленд? Не рановато ли ей под венец? Девица ведь, а не жена! — проскрипел голос лорда-канцлера, словно старая ворона, недовольно осматривающая добычу. Вдовствующая графиня Нортумберленд, чье лицо хранило больше тайн, чем стены старого замка, лишь презрительно поджала губы. — Возраст – вздор. Главное – кровь. И, разумеется, золото. А у Перси и того, и другого вдоволь. Пусть учится быть женой, а не прячется за юбкой бабкиной. Так, в промозглом зале, освещенном лишь тусклым...

Она придирчиво осматривала кружево на новом платье, прикидывая, какое впечатление произведет на очередном балу. "Не слишком ли вычурно? – промелькнула мысль. – Нет, пожалуй, в самый раз. Нужно блистать, нужно быть лучшей, чтобы эту неблагодарную жизнь хоть как-то подсластить". Глафира Алымова, фрейлина Её Императорского Величества, знала цену красоте и умела ею пользоваться. И мало кто догадывался, что за внешней беззаботностью скрывается душа, израненная равнодушием и жаждущая любви. Ведь если...

– Ваше Величество… – просипел обер-камергер, склоняясь в низком поклоне. – Доктор готов… Король даже не поднял головы. Он знал, о чем тот говорит. О мерзком деле, которое предстояло провернуть. О той гордячке, что посмела запятнать честь Гогенцоллернов. – Пусть идет, – отрезал Фридрих, не отрываясь от счетов. – И пусть помнит о моей воле. Никаких следов. Никакой огласки. Камергер поклонился еще раз и исчез, как тень. Фридрих вздохнул и отложил перо. Ему, королю Пруссии, приходилось заниматься такими грязными делами… И все из-за этой женщины, Елизаветы Кристины, жены его племянника...

— Я должна признаться тебе в одном, Исаак… — голос Кэтлин дрогнул, и глаза ее встретились с холодным взглядом мужа. — Я не хранила себя для тебя. Исаак Ньютон, человек строгости и порядка, отшатнулся, словно получил удар. В ту самую ночь, когда их брак едва успел начаться, он понял: эта женщина — не та, кем казалась. Их совместная жизнь оборвалась прежде, чем успела начаться. Так началась история расплаты за грешную страсть, история, в которой переплелись судьбы, любовь и предательство, надежда и отчаяние...

«Не понимаю, зачем тебе столько женщин, князь! – ворчала ключница Малуша, пересчитывая расшитые золотом платки. – Корми их, пои, одевай… Да еще и сыновей от них потом пристраивай!» Князь Владимир Святославич лишь усмехнулся в ответ. Малуша, конечно, преданная служанка, но в государственных делах понимает не больше свиньи в астрономии. А женщины… Женщины для князя – это не только услада очей, но и инструмент власти, ключ к миру с соседями, залог будущих союзов. Да, молва о его похотливости шла по всей Руси и за ее пределами...

— Эй, Евдокия! А ну живо ко мне! Что за кислая рожа? Не видишь, барину скучно? - рявкнул на всю горницу Эсаул Ганах, и без того несчастная девица съежилась, словно загнанный зверек. Барин, развалившись в кресле, лениво рассматривал девушку, словно выбирал товар на ярмарке. Но даже самому искушенному наблюдателю было ясно - Евдокия была далеко не первой и, увы, наверняка не последней, кого постигнет участь быть "утехой" помещика Страшинского. Виктор Страшинский... Само имя его наводило ужас на крестьян окрестных деревень...

— Ах, Александр Васильевич, неужели Вы и вправду любите меня? — прошептала Дарья, роняя взгляд в темные воды пруда. Луна, словно воровато, выглядывала из-за кустов сирени, осыпая серебром ее распущенные волосы. Потемкин, опустившись на одно колено, взял ее руку в свою. Его взгляд, обычно суровый и властный, сейчас был полон нежности и мольбы. — Люблю, Дарья! Люблю так, как не любил никогда прежде. Ты – свет моей жизни, звезда, что вывела меня из тьмы. Скажи, ты веришь мне? Дарья молчала. Верить… Как легко сказать это слово и как сложно поверить на самом деле...