В контору вошла женщина в тёмном пальто, с папкой под мышкой и рукавицами в руке.
— Сивцова, Вера Павловна. Из района. — Она положила рукавицы на край стола. — Дошли-таки. Дорогу у вас за перелеском совсем размыло, чуть подводу в колее не оставили.
Степан Григорьевич отодвинул от стола стул.
— Председатель, Степан Григорьевич. Садитесь с дороги. У нас всё готово — вот и справка по дальнему участку, наверху лежит. — Он взял папку, что Клавдия Петровна с утра положила поверх прочих, раскрыл. — Тут коротко: работников восемь, строения ветхие, дорога в распутицу непроезжая. Как есть.
Вера Павловна села, справку взяла, но читать не спешила — провела глазами сверху вниз и вернулась к первой строке.
— Восемь человек. А кто они, восемь-то?
— Так... доярка, телятница, возчик. Обыкновенные люди.
— Обыкновенные. — Она положила лист на колени. — Кто телят держит, кто молоко возит, кто лошадь? Мне не восемь голов считать, мне людей смотреть.
Клавдия Петровна отложила счёты.
— Вера Павловна, да зачем по именам-то. В справке всё сказано, коротко и чисто. Имена ничего к делу не добавят.
— И всё же. — Вера Павловна перевернула лист. — Кто писал?
Нина отложила перо.
— Я.
— Как ваша фамилия? — спросила приезжая.
— Лоскутова.
— С дальнего участка Лоскутовы. Не оттуда ли сама?
Нина глянула на председателя — тот стоял у карты, заложив руки за спину, и смотрел на неё.
— Оттуда. Выросла там.
— Вот и расскажешь. — Вера Павловна постучала пальцем по строке. — Тут писано: строения ветхие, требуют ремонта. Какой ремонт, что чинить?
— Телятник. Крыша текла, стены.
— А теперь не течёт?
Нина помолчала.
— Уже нет. Летом перекрыли.
— Кто перекрыл?
— Сами. Агафья Матвеевна с Федотом Степанычем. Без наряда, меж работой.
Вера Павловна поглядела на строку, где стояло «требуют ремонта», потом на Нину.
— Стало быть, в бумаге чинить надо, а фактически уж починено. Ветхое, да латаное. — Она положила лист на стол. — А в справку того не вписали.
— Без наряда чинили, говоришь. — Вера Павловна повернулась к Клавдии Петровне. — А по книгам ремонт проходил? Материалы со склада отпускали?
Клавдия Петровна не подняла головы от счётов.
— Коли без наряда — стало быть, и не проходил.
— Понятно. — Вера Павловна пометила у себя. — Хозяйство им ничего не дало, а крышу они залатали. И то же хозяйство их теперь за ветхость и списывает.
— Так строения и вправду не новые, Вера Павловна. Старые уже, хоть и латаные.
— Старые, да служат.
— А в распутицу по этой дороге кто ходит? — Вера Павловна не отрывалась от листа.
Нина ответила не сразу:
— Дети ходят, в школу на усадьбу. Гришка Федотов каждый день — туда затемно, назад затемно, десять вёрст. Портянки под партой сушит.
— И того в справке нет. — Вера Павловна записала что-то у себя.
— Ты их всех знаешь, восьмерых. — Вера Павловна отложила карандаш. — Кто чем занят, по порядку.
Нина глянула в лист, хоть строки знала наизусть.
— Агафья Матвеевна при телятах, телятницей там сколько себя помню. Федот Степаныч при лошади, он же и молоко возит — зимой санями, летом телегой. Дуся доит, да ещё одна доярка. Кто постарше — при конюшне: сено, вода, подвоз.
— Это шесть. А ещё двое?
— Молодые, после меня пришли, их я уж не застала. Про них Агафья Матвеевна скажет. — Нина примолкла. — Только работа там на всех одна. Человека убавь — телят-то не убавится, их кормить надо.
— Двоих в бумаге пожилыми пометили. Это кто?
— Агафья Матвеевна да Федот Степаныч. Обоим седьмой десяток пошёл. На них двоих телятник и лошадь и держатся.
— Пожилые — а на них всё и стоит.
Степан Григорьевич не отошёл от карты.
— Держатся, покуда держатся. Агафье Матвеевне седьмой десяток, Федоту немногим меньше. Год, два — и кто телят подберёт? Молодые в этакую даль не едут. Оно само к тому и клонит: свести, покуда там ещё есть кому работать.
— А молодые, может, и поехали б, будь дорога проезжая да изба тёплая. — Вера Павловна не обернулась.
— На то и на другое — руки да средства необходимы. В хозяйстве на всех не напосёшься.
Вера Павловна снова взялась за карандаш.
— А в распутицу, кроме детей, по дороге кто ходит? С хозяйством.
— Федот Степаныч, с молоком. Каждое утро бидоны на усадьбу возит, распутица не распутица.
— Стало быть, дорога и в распутицу рабочая. Хоть непроезжей писана. — Она пометила. — В справке-то они первые, кого списать.
— Так по годам да по строениям и спрашивали, — сказала Клавдия Петровна от счётов. — Не жития писать.
— Для района, может, и довольно. Мне мало.
Степан Григорьевич отошёл от карты, теперь уж к столу поближе.
— Вера Павловна, вы поймите правильно. Сколько ни чини, участок дальний. Дорогу каждую весну гатим наново, технику туда не загонишь — вязнет по брюхо. Плотников на большой ремонт шли за десять вёрст да корми их там неделю. Восемь человек, а заботы — как с половиной фермы. Свести бы всё к усадьбе: и людям к центру ближе, и хозяйству дешевле.
— А молоко зимой откуда возить, коли закроете? — спросила Вера Павловна.
— Санным путём. Через перелесок.
— Круг немалый. — Она обернулась к Нине. — Так, Лоскутова?
— Так. Скиснет молоко, покуда до сливпункта дотащишь.
Клавдия Петровна сложила листы в папку, придвинула её к председателю.
— Вера Павловна, вы ж с дороги. Чаю поставим, отдохнёте. Бумаги все под рукой, спешить некуда.
— Чаю выпью, спасибо. — Вера Павловна повесила сырые рукавицы на шесток у печи. — А бумагу я и в районе прочла бы. Чего ж было ехать.
На себе Нина чувствовала два взгляда: сухой — Клавдии Петровны и тяжёлый, невесёлый — председателя.
***
Гришка прибежал из школы раньше срока и влетел в избу, не обмахнув сапог.
— Тёть Дусь! Приехал ревизор! Я сам видал, как с подводы у правления слезал.
Дуся оторвалась от чугунка.
— Тихо ты, наследил. Приехал — ну и приехал, чего орать-то.
— Дак не он приехал — баба! Тётка в пальто. Мишка её от станции вёз.
Дуся вытерла руки о фартук, оглядела избу: по углам мешки латаные, на лавке ветошь, у порога вёдра.
— Прибрать бы. Мешки эти рваные с глаз убрать, ветошь. Придёт человек из района, а у нас тут не пойми что.
Федот сидел у окна, ладил обломанный черенок. Поднял голову.
— А чего прибирать. Мешок как мешок. Ты дорогу прибери, коли сумеешь. Дорога у нас рваная, не мешок, её под лавку не сунешь.
— Так то дорога, а то изба. Стыдно ж перед человеком.
— А приберём — она решит, что нам и так неплохо живётся. Раз чисто, раз справно — значит, и без денег обходитесь, держать вас незачем. Пущай смотрит как есть.
Дуся помолчала, потом тише:
— А нас-то, Федот Степаныч, коли сведут — куда? По чужим углам на усадьбе? У меня изба своя, хоть и худая, а своя.
— Куда-нибудь да ткнут. — Федот отложил черенок. — Про то в справке не пишут, куда людей девать.
Агафья Матвеевна вошла со двора с пустым ведром, поставила у порога.
— Чего расшумелись на всю избу?
— Ревизор приехал, тёть Агафь. На усадьбу. Баба, — сказал Гришка.
— Приехал так приехал. — Агафья зачерпнула из кадки, попила из ковша. — Телят от того не убудет и не прибудет. Мне их поить что при ревизоре, что без.
Гришка сел на лавку, поболтал ногой, задумался.
— Тёть Агафь, а она решить может? Останемся мы аль сведут нас к усадьбе.
— Почём мне знать, что она может.
— Ну она ж из района. Приедет, поглядит... А на что она поглядит? К телятнику придёт — телята гладкие, хорошие, сама летом видала. По дороге пойдёт — дорога худая. Так она по телятам решит аль по дороге?
Федот отложил черенок, поглядел на парня.
— Вот и я, брат, того же не пойму — по чему она решать станет. Да только сдаётся мне, она и глядеть не поедет. — Федот подпёр щёку. — По этакой грязи кто к нам потащится? Сядет в конторе, бумагу почитает, на карту глянет — вот и весь смотр. С усадьбы виднее, где чего убавить.
— А как же не поглядев? — Гришка привстал. — Не поглядев как решать?
— А так и решают. Дорога худая — им и повод не ехать.
Дуся обернулась от печи:
— Типун тебе. Может, и приедет.
— А коли по дороге — так несправедливо это. Дорога дорогой, а телята-то чем виноваты?
Агафья поставила ковш.
— Пойдём, что ль. Нечего наперёд гадать. Воды натаскаешь да поленьев — телятник на ночь протопить, ночи холодные пошли.
Гришка встал, взял ведро, но у порога обернулся.
— А всё одно несправедливо, коли по дороге.
***
Чай пили молча. Вера Павловна отодвинула кружку, подошла к карте на стене.
— Где у вас дальний участок?
Степан Григорьевич показал на кружок у самого обреза бумаги.
— Вот. От усадьбы вёрст восемь, дорогой все десять, коли низом обходить. — Он вернулся к столу. — Давайте так порешим, Вера Павловна. Нынче бумаги досмотрите, отдохнёте. Завтра ферму центральную поглядим — она под боком, всё на виду. А на дальний участок съездим, как дорога подсохнет. Сейчас туда и не проехать.
Вера Павловна дослушала до конца, не перебивая. Постояла у карты.
— А дорога эта — она хозяйству на что нужна?
— Как на что. По ней к бригаде ездят. К участку.
— Значит, дорога нужная. — Вера Павловна отошла от карты. — Раз участок хотите снять оттого, что дорога плоха, — мне эту дорогу первым делом и глядеть.
Степан Григорьевич подался к столу.
— Так ведь распутица, Вера Павловна. Не проехать нынче — телега по ось встанет. Убьёмся зря, а участок и завтра тот же. — Он помолчал, зашёл иначе. — А хотите, я нынче же Федота с дальнего вызову. Возчик, всё хозяйство на нём. Сядет при вас и всё как есть доложит: и про дорогу, и про телят, и про подвоз. Что вам трястись.
— Возчик пусть при лошади будет, ему молоко возить. — Вера Павловна застегнула верхнюю пуговицу пальто. — Мне не доклад нужен. Доклад у меня в папке, весь. Мне своими глазами видеть нужно.
— Место как место. Изба, телятник, конюшня.
— Вот и погляжу, что за место, коли его лишним пишут. Списать с карты недолго. Оттого и хочу прежде съездить.
— Тогда и я с вами. Показать, где что.
— Дорогу мне Лоскутова покажет, она тамошняя. А вы при хозяйстве останьтесь, вам тут виднее.
Клавдия Петровна привстала.
— Да что там глядеть-то, в этакой грязи? Восемь человек, изба да телятник. В справке всё честь по чести прописано.
— Может и так. Да только я воочию хочу сама всё увидеть, одного того, что в бумаге написано, мало. Степан Григорьевич, велите подводу подать. Карту эту со стены снимите, с собой возьмём. — Она обернулась к Нине. — И ты, Лоскутова, поедешь. Ты там всякий брод знаешь, дорогу знаешь. Покажешь.
Нина встала не сразу.
— Поеду.
Степан Григорьевич снял карту с гвоздя, свернул её в трубку. Разговор у него был готов весь, от первого слова до последнего — и про версты, и про то, во что участок хозяйству обходится. А выходило теперь: не разговор нужен, а подвода.
— Мишка ещё не распряг, — сказал он. — Подам.
***
Вера Павловна застёгивала пальто, укладывала папку. Нина стояла у окна со свёрнутой картой в руках.
За окном лежала дорога, вчера её же рукой записанная непроезжей: разбитая колея, полная бурой воды, размытая обочина, а за перелеском — бригада, те восемь человек, кого в справке не назвали по имени. С карты дорога была ниточкой в палец.
Степан Григорьевич стоял рядом и молчал. Спорить было не с чем: сказано ехать — значит, ехать. Только весь порядок, что он с утра выстроил, пошёл уже не тем чередом.
— Садись, Лоскутова, — окликнула со двора Вера Павловна. — Показывай.
Нина вышла на крыльцо. Конь переступал в грязи, подвода покачивалась. Она села рядом с приезжей, положила карту на колени.
— Ну, показывай. — Вера Павловна кивнула на карту. — Что тут первое по дороге?
Нина развернула лист, но глядела вперёд, на колею.
— За перелеском мосток, старый. Жердь того гляди подломится — телегой по левой стороне держать. За мостком низина, её нынче водой залило. Там либо вброд у ольшаника, либо кругом версты полторы.
— На карте того нет.
— С листа тут не разберёшь. Доедем — покажу, где ногу ставить.
— Оттого и ты со мной. Трогай, Миша.
Мишка тронул вожжами, колёса вошли в бурую колею, и подвода пошла к перелеску.